Я знаю, что у отца и дяди было трудное детство. Их мать лишили родительских прав, а опеку над ними передали отцу, что очень нехарактерно для тех времен. В результате они мотались от родственника к родственнику и при этом жили не в лучших условиях. Я также знал, что мачеха недолюбливала их, и именно поэтому мне так трудно понять поведение отца. Когда родилась моя дочь, мне не терпелось стать частью ее жизни, радоваться ее успехам и помогать, если нужно. Мой отец ни разу ее не видел. Не видел, как я принимаю присягу сотрудника правоохранительных органов и как меня производят в офицеры вооруженных сил. Он не был на двух моих свадьбах. На самом деле, если я и попадался ему на глаза, то только в телевизоре, журнальных статьях или интервью.
Я уверен, что отчасти проблема была в том, что я работаю в правоохранительных органах. Несмотря на жизнь в Калифорнии, среди наших родственников подобные вещи не обсуждались, и мои предпочтения явно не соответствовали их представлению о том, какую профессию мне выбрать. Это трудно скрывать. Если ты отчаянно хочешь стать любимым и нужным для своего отстранившегося отца, лучше не говорить ему об этом. Из-за невозможности открыто сказать, что я работаю в правоохранительных органах, я, наверное, стал достаточно искусно разграничивать разные сферы моей жизни, что и помогает мне оставаться в здравом уме при работе, которой я сейчас занимаюсь. Меня также никогда особенно не беспокоила моя инаковость. С большой долей вероятности эта установка приятия помогала мне выполнять обязанности в офисе шерифа и в армии точно так же, как и в рамках моей сегодняшней работы.
В университете я встретил и полюбил женщину, которая стала моей женой. Мы развелись после двадцати одного года совместной жизни. Затем, в один прекрасный день, мне повезло познакомиться с другой чудесной женщиной, в которую я влюбился и на которой женился. Она помогала мне, выезжала на места вместе со мной и вошла в мой мир. Не потому, что он ей так понравился, а потому, что она выбрала меня.
В 1986 году я приступил к действительной службе в армии. Изначально я служил в артиллерии, а в последующем – в квартирмейстерской службе. Для начала меня отправили в Форт-Силл для прохождения основного курса подготовки офицеров артиллерии. После этого я прошел курс подготовки офицеров ракетных войск (ракет «Першинг»). Никто не хотел идти в ракетные войска. В этой бездефектной области не допускали даже малейших ошибок, и для многих это было равносильно тому, чтобы угробить свою карьеру. На армейском языке бездефектность и означает нетерпимость к ошибкам. Любым. Когда случались ошибки, людей заменяли, и их карьеры вскоре заканчивались. Мы шутили, что командующий всегда берет с собой запасных капитана и лейтенанта, чтобы заменять людей на месте. Интересно, что все, кто всё же шел в ракетные войска, были, как и я, свежеиспеченными артиллеристами. Ракеты «Першинг» были единственным стратегическим оружием сухопутных войск. Тогда мы не знали, что развертывание в Германии [12] ракет средней дальности очень скоро изменит баланс сил и поможет закончить холодную войну. Не считая учебного батальона в Форт-Силл, все остальные ракеты были размещены в Германии в подразделениях 56‑й артиллерийской дивизии сухопутных войск США, где я в итоге и оказался. В качестве офицера управления огнем я отвечал за наведение и пуск трех ракет с высокоточными боеголовками мощностью от пяти до восьмидесяти килотонн. Для сравнения: мощность ядерной бомбы, сброшенной на Хиросиму, составляла шестнадцать килотонн.
Каждые три месяца нас перемещали между дежурной и основной частями быстрого реагирования, учебной частью и технической поддержкой. Передвижные пункты управления пуском были установлены на транспортных средствах. Шифрованные сообщения для стационарных стартовых позиций и дежурной части передавались по защищенным каналам связи. При получении сообщения с грифом «О действиях в чрезвычайной обстановке» нужно было включить сирену – она сигнализировала о возможном пуске и призывала экипажи к подготовке ракет, пока я расшифровывал текст сообщения. Парни энергично снимали камуфляжные сетки и занимались последними приготовлениями. В сообщении мог быть приказ о пуске, тактическое оповещение или куча других вещей. Я открывал опечатанный сейф с пластиковыми карточками, так называемыми печеньками, – они авторизуют действия, которые приказано предпринять, – и убеждался, что цифры на них совпадают с сообщением. Затем выбирал цели из нескольких имеющихся и вычислял время пуска и полета. Если время нанесения удара не соответствовало приказу, то выбирал другую цель.
По завершении всех подготовительных действий взводный сержант был обязан подойти к двери пункта управления и задать мне серию вопросов.
– Сэр, у вас есть подтвержденное сообщение?
– Да, у меня есть подтвержденное сообщение.
– Вас принудили к этому?
– Нет, меня не принуждали.
После этого он давал команду снять огромный штифт со сферической головкой с балки, на которой размещена ракета. Если не сделать этого, при пуске произойдет взрыв. Сержант показывал мне штифт и говорил: «Ракета в вашем распоряжении». Теперь при необходимости я мог повернуть ключ и навеки изменить мир.
Нас очень часто поднимали по тревоге, и порой бывало непонятно, учебная она или настоящая. К счастью, приказа на пуск я так и не получил. Разумеется, никто из нас этого не хотел, но при наличии соответствующего приказа пришлось бы его выполнить. Хотя я не уверен, что поступил бы так сейчас. Это было страшное оружие, впрочем, как, по‑моему, и любое другое. Лучше иметь одно страшное оружие, которое избавляет от десятка других ему подобных, чем двигаться в тупик с растущим ядерным арсеналом. В какой‑то момент это следовало прекратить: ошибки возможны при любых мерах предосторожности, а последствия ошибок с такого рода оружием трудно себе представить.
К счастью, эти ракеты послужили сдерживающим фактором. В соответствии с договором ОСВ-2 ракеты «Першинг» были сняты с вооружения и уничтожены. Меня перевели в другое подразделение, сотрудничавшее с Вооруженными силами Германии. Оттуда я отправился в Школу тыла на курс похоронных действий, которые стали главной целью моей военной карьеры и жизни в целом. Помощью живым путем заботы о мертвых. Курс похоронных действий длился всего две недели, но в результате я остался в этой сфере на всю жизнь. Как ни странно, уже тогда это было ясно другим, но никак не мне. Когда через год я вернулся в Форт-Ли, чтобы приступить к работе в Центре похоронных действий, одна талантливая сотрудница из числа гражданских