Это была последняя примерка, подгонка платья под мою фигуру, и мама, с придирчивым взглядом, осматривала меня со всех сторон, ее пальцы то и дело поправляли ткань, а губы поджимались в одобрительной улыбке.
— О, Алия, ты выглядишь потрясающе! — воскликнула она, ее голос был полон энтузиазма, смешанного с облегчением, словно эта свадьба была ее личной победой. — Фата идеально обрамляет лицо, а кружева подчеркивают твою талию. Дамир будет в восторге, поверь. Он точно не устоит. — добавила она, касаясь моей щеки, и в ее глазах мелькнула гордость, но я видела за ней расчет.
Я кивнула молча, чувствуя, как внутри нарастает буря — тихое согласие было лишь маской, под которой кипело сопротивление. В зеркале отражалась не я, а призрак, ждущий момента, когда этот спектакль рухнет, и я смогу вздохнуть свободно. Но пока... Пока я просто стояла, позволяя миру диктовать свою волю, и сердце мое стучало глухо, как барабан в клетке.
Все это время я отчаянно пыталась отстаивать свое право на работу — этот крошечный остров свободы в океане принуждения, где я могла дышать полной грудью, не задыхаясь от семейных цепей. Но теперь разрешения приходилось выпрашивать не у отца, чьи слова всегда звучали как приговор, а у будущего мужа, Дамира, чье имя жгло язык, как яд.
— Алия, зачем тебе работать? — говорил он, откидываясь в кресле, его голос был твердым, как сталь, а глаза — холодными, как зимний ветер. — Когда наши фирмы сольются, я стану на голову выше тебя по статусу. Ты же не хочешь подчиняться мне еще и на работе, верно? Это будет унизительно для нас обоих.
Я стояла перед ним, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно птица в клетке. Его слова эхом отдавались в моей голове, подчеркивая абсурдность этой сделки: брак, где я теряю не только свободу, но и себя. Тоска уже грызла меня изнутри, как червь яблоко, а несправедливость жгла душу, превращая дни в бесконечную пытку. Без работы я рехнусь куда быстрее, чем он может себе представить — это не просто хобби, а мой якорь, мой способ не утонуть в этом море традиций, где женщины — лишь пешки в игре мужчин.
— Ты не понимаешь, Дамир, — прошептала я, голос мой дрожал от гнева и боли. — Работа — это не роскошь, а необходимость. Без нее я стану тенью, живым мертвецом, как и в этой свадьбе. Ты говоришь о статусе, о подчинении, но забываешь, что я — не твоя собственность. Я — Алия, и я не позволю тебе диктовать, кем мне быть.
Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула искра — может, уважения, а может, просто раздражения. Я вышла из кабинета, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, а внутри бушует буря: сопротивление против любви, которая тлеет вопреки всему. Этот брак — сделка, но моя душа не продается. Еще нет.
И все же, в этом хаосе принуждения, мы нашли крошечный остров согласия — хрупкий, как стекло под ногами, но достаточный, чтобы не утонуть в волнах семейных ожиданий. Это касалось срока: сколько времени нам понадобится, чтобы доказать нашим родителям, что мы — как огонь и вода, как волк и ягненок, — совершенно не подходим друг другу и заслуживаем развода по обоюдному согласию. Мы сидели в его кабинете, где воздух был тяжелым от невысказанных слов, а свет лампы отбрасывал длинные тени на стены, увешанные дипломами и фотографиями.
— Сколько, по-твоему, нужно месяцев? — спросила я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело от смеси облегчения и горечи. — Шесть? Год? Чтобы они увидели нашу "несовместимость" и отпустили нас на свободу.
Дамир откинулся в кресле, его пальцы барабанили по столу, а взгляд был устремлен в окно, где город мелькал огнями, как иллюзия счастья, которое мы не могли разделить. Его лицо, обычно жесткое, смягчилось на миг — в глазах мелькнула искра понимания, смешанная с усталостью от этой игры.
— Пусть будет полгода, — ответил он тихо, но твердо. — За это время мы устроим достаточно скандалов, чтобы они поверили. Репутация пострадает, конечно: сплетни, осуждение, но... — Он замолчал, сжав губы, и я почувствовала, как мое сердце сжимается от этой правды. — Уж лучше так, чем всю жизнь притворяться, что мы можем терпеть друг друга. Я не хочу быть узником в своем доме, Алия. А ты?
Я кивнула, чувствуя, как слезы жгут глаза — не от грусти, а от ярости на этот мир, где любовь принуждают, а развод становится актом бунта. Мы знали: этот план — наш секретный мост к свободе, но он шел по краю пропасти, где репутация могла рухнуть, как карточный домик. И все же, в этом согласии, мы нашли искру надежды — слабую, но настоящую, — что однажды мы разорвем эти цепи и вздохнем полной грудью.
Но никто же не говорит о том, что все это время я буду хорошей женой.
Глава 8
До свадьбы осталась всего неделя — неделя, которая тянется, как бесконечная ночь. Все это время я бросаюсь в работу с головой, как в омут, чтобы утопить в ней страх и отчаяние. Мои дни — это хаос цифр и отчетов, где я забываюсь, игнорируя роковой отсчет: свадьба, принуждение, потеря себя. Но в редкие моменты тишины, когда кофе остывает на столе, а экран монитора мигает, как насмешливый глаз, я вспоминаю о побеге — о том последнем шансе начать все заново, с чистого листа, где нет семейных цепей и чужих решений. Сердце колотится, как загнанный зверь, но разум тут же хватает его за горло: если посмею сбежать, мне станет только хуже. В лучшем случае — мгновенная смерть, пуля или нож. О худшем... лучше не думать, иначе ночь превратится в кошмар наяву, где тело дрожит от ужаса, а душа корчится в агонии.
Мама — мой вечный страж — следит за каждым шагом, ее глаза, острые