— И отлично, перебилъ Санчо; теперь предположи, мой милый, что ты ужь описалъ ее съ ногъ до головы и скажи, чего тебѣ нужно отъ меня? говори прямо безъ поворотовъ и оборотовъ, безъ удлиненій и растягиваній.
— Я бы хотѣлъ, ваша милость, отвѣтилъ крестьянинъ, чтобы ваша милость сдѣлали милость пожаловали мнѣ письмецо въ отцу моей невѣстки и попросили бы его поскорѣе сыграть эту свадьбу, потому что мы, слава Богу, ни богатствомъ, ни родомъ, словомъ ничѣмъ не можемъ гордиться одинъ передъ другимъ. И, если говорить правду, такъ въ моемъ сынѣ, ваша милость, сидитъ чортъ, и нѣтъ того дня, чтобы злые духи не смутили его три или четыре раза; чортъ его разъ дернулъ упасть въ огонь, и оттого лицо у него стало похоже на старый пергаментъ, такое оно морщинистое, и глава у него немного текущіе и гноящіеся. Но за то характеръ у него просто ангельскій, и еслибъ не дулся и не мучилъ онъ самъ себя, такъ это былъ бы святой человѣкъ.
— Больше ничего тебѣ не нужно? спросилъ Санчо крестьянина.
— Нужно бы еще, да только боюсь я сказать, проговорилъ крестьянинъ. Ну, да куда не шло, не должно же это сгнить у меня въ желудкѣ. Я бы, ваша милость, осмѣлился просить васъ, чтобы вы помогли хозяйству моего бакалавра и пожаловали ему триста или шестьсотъ червонцевъ въ приданое; вы сами знаете, нужно же молодымъ кое-что имѣть, чтобы жить своимъ хозяйствомъ, чтобы не попрекали ихъ тесть и свекоръ.
— Не нужно ли тебѣ еще чего-нибудь? спросилъ Санчо; говори, пожалуйста, не стыдись.
— Нѣтъ, ничего мнѣ больше не нужно, сказалъ крестьянинъ. Въ отвѣтъ на это разъяренный губернаторъ всталъ съ своего сидѣнья и, схвативши кресло, гнѣвно закричалъ:
— Клянусь Богомъ, болванъ, мужикъ, невѣжа, если ты не исчезнешь сію же минуту изъ моихъ глазъ, такъ я раскрою тебѣ черепъ этимъ стуломъ. А ты рисователь дьяволовъ, бездѣльникъ, сволочь ты этакая, нашелъ ты время просить у меня шестьсотъ червонцевъ! Гдѣ я тебѣ возьму ихъ, болванъ! и если бы даже они были у меня, такъ съ какой радости я бы далъ тебѣ ихъ, безтолковый мужикъ! Мнѣ что за дѣло до всѣхъ твоихъ параличныхъ и до Мигуэль Турры. Вонъ отсюда, или клянусь жизнью герцога, моего господина, я сдѣлаю то, что сказалъ. Ты, какъ я вижу, вовсе не изъ Мигуэль Турры, а какой-то хитрый плутъ, котораго чортъ изъ ада прислалъ искушать меня. Скотина! я губернаторомъ всего полтора дня, и ты хочешь, чтобы ужь я шестьсотъ червонцевъ припасъ для тебя.
Метръ-д'отель подалъ знакъ крестьянину уйти, и крестьянинъ, понуривъ голову, вышелъ, притворяясь, будто онъ страхъ боится, чтобы губернаторъ не привелъ въ исполненіе своихъ угрозъ; плутъ превосходно сыгралъ свою роль.
Но оставимъ Санчо съ его гнѣвомъ и пожелавъ ему успокоиться, возвратимся къ Донъ-Кихоту, котораго мы оставили съ лицомъ, покрытымъ компрессами, заживлявшими раны, нанесенныя ему котомъ. Рыцарь поправился отъ этихъ ранъ не ранѣе недѣли. Этимъ времененъ съ нимъ случилось то, что Сидъ Гамедъ обѣщаетъ разсказать съ тою же точностью и правдивостью, съ какими онъ разсказываетъ самыя мелочныя происшествія этой исторіи.
Глава XLVIII
Грустный и задумчивый лежалъ въ постели Донъ-Кихотъ съ лицомъ, покрытымнъ компрессами и отмѣченнымъ не божественнымъ перстомъ, а кошачьими когтями — несчастіе не новое для странствующихъ рыцарей. Цѣлую недѣлю не показывался онъ никому на глаза и когда, однажды ночью, въ это время, проводимое имъ въ вынужденномъ уединеніи, лежалъ онъ, думая о своихъ несчастіяхъ и преслѣдованіяхъ Альтизидоры, онъ услышалъ что кто-то отворяетъ ключемъ дверь его комнаты. Въ туже минуту онъ вообразилъ, что влюбленная въ него дѣвушка пришла соблазнять его и поколебать вѣрность, которую онъ хранилъ въ своей дамѣ Дульцинеѣ Тобозской. «Нѣтъ», громко воскликнулъ онъ, вполнѣ увѣренный въ этой мечтѣ; «никогда очаровательнѣйшая красавица на всемъ земномъ шарѣ не въ силахъ будетъ заставить меня забыть, хоть на одну минуту, ту, чей образъ напечатлѣнъ въ моемъ сердцѣ и въ глубинѣ моей души. О, моя дама, пускай преобразятъ тебя въ крестьянку, отъ которой пахнетъ лукомъ, или въ нимфу золотаго Таго, ткущую матеріи изъ шелка и золота; пусть Мерлинъ или Монтезиносъ удерживаютъ тебя гдѣ имъ угодно; ты моя — вездѣ гдѣ бы ты ни была, какъ я останусь твоимъ вездѣ и всегда».
Въ эту минуту отворилась дверь, и Донъ-Кихотъ, покрытый сверху до низу желтымъ атласнымъ одеяломъ, всталъ во весь ростъ за своей постели, съ шапочкой за головѣ, съ обвязаннымъ лицомъ, — чтобы скрыть на немъ царапины — и съ усами завернутыми въ папильотки, — чтобы сохранить ихъ прямыми и твердыми, — походя въ этомъ видѣ за самое страшное привидѣніе. Онъ пригвоздилъ глаза свои въ дверямъ, и въ ту минуту, когда рыцарь ожидалъ появленія кроткой и нѣжной Альтизидоры, онъ увидалъ вмѣсто нее почтенную дуэнью, покрытую съ головы до ногъ бѣлымъ покрываломъ. Въ правой рукѣ она держала маленькую, зажженную свѣчку, прикрывая другой рукой отъ свѣта глаза свои, спрятанные, впрочемъ, и безъ того въ огромныхъ очкахъ. Эта почтенная дуэнья ступала волчьимъ шагомъ, не смотря на то, что шла на цыпочкахъ. Донъ-Кихотъ глядѣлъ на нее съ высоты своего наблюдательнаго поста и по наряду и ея таинственности заключилъ, что это колдунья, пришедшая къ нему съ какимъ-то злымъ намѣреніемъ, и онъ принялся креститься со всею скоростью, къ какой была способна его руна.
Привидѣніе между тѣмъ тихо подвигалось къ Донъ-Кихоту. Прошедши половину комнаты, оно взглянуло на рыцаря, и если послѣдній испугался, увидѣвъ страшную фигуру дуэньи, то и дуэнья испугалась не менѣе, взглянувъ на ужасную фигуру крестившагося Донъ-Кихота.
«Боже, кто это!» воскликнула она, увидѣвши длинную желтую, обернутую въ одѣяло и покрытую компрессами фигуру Донъ-Кихота. Съ испуга она уронила свѣчку и очутившись въ потьмахъ, собиралась было уже уйти, но со страху запуталась въ своемъ платьѣ и растянулась во весь ростъ на полу.
Испуганный больше чѣмъ когда-нибудь Донъ-Кихотъ воскликнулъ: «О, привидѣніе! заклинаю тебя, скажи, кто ты и чего тебѣ нужно отъ меня? Если ты страждущая душа, не страшись и скажи мнѣ это; повѣрь, я сдѣлаю для тебя все, что будетъ въ моихъ силахъ. Какъ христіанинъ католикъ, обязанный помогать каждому, я потому именно сдѣлался странствующимъ рыцаремъ, что рыцари эти обязаны помогать даже душамъ, страждущимъ въ чистилищѣ«.
Ошеломленная дуэнья, слыша какъ ее заклинаютъ, по своему испугу поняла испугъ Донъ-Кихота и отвѣтила ему протяжнымъ шопотомъ: «господинъ Донъ-Кихотъ, — если только вы дѣйствительно Донъ-Кихотъ, — я не видѣніе, не привидѣніе, не страждущая душа, какъ вы думаете, я просто дона Родригезъ, дуэнья госпожи герцогини, прибѣгающая къ вамъ съ просьбою оказать мнѣ такую помощь, какую вы оказываете всѣмъ».
— Госпожа дона Родригезъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, не пришли ли вы ко мнѣ съ какимъ-нибудь любовнымъ порученіемъ? если такъ, то я долженъ сказать вамъ, что красота несравненной дамы моей Дульцинеи Тобозской дѣлаетъ меня мертвымъ для любви. Поэтому отложите въ сторону всякія любовныя порученія, и тогда зажигайте, если хотите, свѣчку, приходите сюда, и мы поговоримъ съ вами о чемъ вамъ будетъ угодно, лишь бы только, повторяю вамъ, вы отложили въ сторону всякія подстреканія и соблазны.
— Плохо вы меня знаете, отвѣчала дона Родригезъ. Я прихожу сюда никѣмъ не подосланная и не такіе еще года мои, чтобы ужъ мнѣ дѣлать было больше нечего, какъ заниматься подобными дѣлами; у меня, слава Богу, въ тѣлѣ еще есть душа и во рту цѣлы всѣ зубы, кромѣ нѣсколькихъ, выпавшихъ отъ простуды, которую такъ легко схватить въ этомъ Аррагонскомъ краю. Но позвольте мнѣ поговорить съ вами одну минуту, я сейчасъ зажгу свѣчку и возвращусь разсказать вамъ — цѣлителю бѣдъ всего міра — мои собственныя бѣды.
Не ожидая отвѣта, дуэнья покинула комнату Донъ-Кихота, въ головѣ котораго явилось въ ту же минуту тысячу мыслей по поводу этого новаго приключенія. И онъ началъ упрекать себя, что такъ легко согласился подвергнуть опасности вѣрность своей Дульцинеѣ. «Кто знаетъ», сказалъ онъ самъ себѣ, «не пробуетъ ли никогда не дремлющій лукавый и пронырливый чортъ втолкнуть меня, при помощи старой дуэньи, въ ту западню, въ которую не могли завлечь меня императрицы, королевы, герцогини, графини, маркизы? Слышалъ я не разъ и не отъ пустыхъ людей, что чортъ пытается соблазнить человѣка скорѣе курносой женщиной, чѣмъ красавицей съ греческимъ носомъ. И, наконецъ, какъ знать? эта тишина, это уединеніе, этотъ странный случай не пробудятъ ли во мнѣ заснувшихъ страстей и не заставятъ ли они меня въ концѣ жизни упасть на томъ мѣстѣ, на которомъ до сихъ поръ я даже не спотыкался. Въ подобныхъ случаяхъ лучше бѣжать чѣмъ принимать битву. Впрочемъ, я, право, кажется начинаю съ ума сходить, если подобныя нелѣпости лѣзутъ мнѣ въ голову и въ ротъ. Возможное ли дѣло, чтобы старая, сѣдая дуэнья съ очками на носу могла пробудить похотливое желаніе, даже въ самомъ развращенномъ сердцѣ? есть ли на свѣтѣ хоть одна дуэнья съ свѣжимъ, полнымъ, упругимъ тѣломъ? Есть ли хоть одна дуэнья, которая не была бы глупа и груба? Отстань же отъ меня это скопище женщинъ, бременящихъ землю! О, какъ умно сдѣлала эта дама, которая на двухъ концахъ своей эстрады помѣстила, какъ говорятъ, двухъ восковыхъ дуэній, съ очками на носу и съ иголкой въ рукахъ, сидящихъ на подушкахъ, какъ будто за шитьемъ. Эти фигуры были у нее въ домѣ совершенно такою же мебелью и украшеніемъ, какъ и настоящія, живыя дуэньи».