«Услышь меня, о, злобный рыцарь, придержи за узду коня твоего, которымъ ты такъ худо правишь и не мни ему боковъ. Вѣроломный! взгляни на меня и убѣдись, что ты бѣжишь не отъ свирѣпаго змѣя, а отъ кроткаго агнца, который не скоро еще превратится въ овцу. Чудовище! ты посмѣялся надъ прекраснѣйшей дѣвой, на какую когда либо взирала Діана въ горахъ и Венера въ рощахъ. Жестокосердый Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою что будетъ!»
«Нечестивецъ! ты уносишь изъ этого замка въ когтяхъ своихъ душу и сердце влюбленной въ тебя дѣвушки, вмѣстѣ съ тремя головными платками и подвязками отъ бѣлой, какъ мраморъ Паросскій, ножки. Ты уносишь двѣ тысячи вздоховъ, которые могли бы зажечь своимъ пламенемъ двѣ тысячи Трой, еслибъ ихъ было столько на свѣтѣ. Жестокосердый Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ самъ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою, что будетъ».
«О, если-бы Санчо оказался такимъ неумолимо безчувственнымъ, чтобы Дульцинея твоя никогда не могла бы быть разочарована! Пусть вѣчно страдаетъ она за твои грѣхи, потому что праведные часто отвѣчаютъ въ этомъ мірѣ за грѣшныхъ. Чтобы не удалось тебѣ ни одно твое, самое лучшее приключеніе, чтобы всѣ твои надежды оказались обманчивымъ сномъ и чтобы постоянство твое не было вознаграждено. Жестокій Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою, что будетъ».
«Чтобы отъ Севильи до Мартены, отъ Гренады до Лои и отъ Лондона до Англіи считали тебя вѣроломнымъ, чтобы въ картахъ не шли къ тебѣ короли, и чтобы не видѣлъ ты ни тузовъ, ни семерокъ въ игрѣ. Чтобы кровь текла у тебя изъ ранъ, когда срѣжешь ты мозоли твои, и когда вырвешь зубъ, чтобы послѣ него остались у тебя корешки. Жестокій Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою, что будетъ».
Тѣмъ времененъ, какъ опечаленная Альтизидора изливала въ этихъ словахъ свое горе, Донъ-Кихотъ пристально глядѣлъ на нее, и когда она кончила, рыцарь, не отвѣчая ей ни слова, сказалъ, обратясь къ Санчо: «Заклинаю тебя спасеніемъ предковъ твоихъ, добрый мой Санчо, скажи мнѣ правду? уносишь ли ты отсюда подвязки и три платка, о которыхъ говоритъ эта влюбленная дѣвушка?»
— Три платка я увожу, отвѣчалъ Санчо, но подвязокъ никакихъ у меня нѣтъ. — Безстыдство Альтизидоры поразило герцогиню. Хотя она знала ее насмѣшливый и бойкій нравъ, но все же не воображала ее такой нахальной дѣвчонкой. Къ тому же она не была предувѣдомлена объ этой выходкѣ. Желая обратить все это въ шутку, герцогъ сказалъ Донъ-Кихоту:
— Послѣ такого прекраснаго пріема, какой вы встрѣтили, рыцарь, въ этомъ замкѣ, не хорошо было съ вашей стороны похитить здѣсь три платка наименьше и наибольше три платка съ парой подвязокъ. Подобный поступокъ вовсе не соотвѣтствуетъ стяженной вами славѣ и не говоритъ въ пользу благородства вашихъ чувствъ. Отдайте этой дѣвушкѣ ея подвязки, или я вызываю васъ на бой, ни мало не безпокоясь о томъ, что злые волшебники измѣнятъ мой образъ, подобно тому, какъ они измѣнили образъ сражавшагося съ вами слуги моего Тозилоса.
— Избави меня Богъ обнажить мечь противъ того, кто такъ ласково принялъ меня въ своемъ замкѣ, отвѣтилъ рыцарь. Я отдамъ платки, такъ какъ Санчо говоритъ, что онъ ихъ взялъ, подвязокъ же я не могу отдать, потому что у меня ихъ нѣтъ; пусть эта дѣвушка поищетъ у себя, она вѣрно найдетъ ихъ. Никогда, господинъ герцогъ, продолжалъ онъ, не былъ я воромъ, и думаю, что никогда въ жизни не буду, если не отступится отъ меня Богъ. Въ томъ, что эта дѣвушка влюблена въ меня, я нисколько не виноватъ, и не считаю себя обязаннымъ извиняться за это ни передъ него, ни передъ вашей свѣтлостью. Прошу васъ только имѣть лучшее мнѣніе обо мнѣ и позволить мнѣ продолжать мой путъ.
— Да хранитъ васъ Богъ, господинъ Донъ-Кихотъ, воскликнула герцогиня, и дай намъ Богъ получить счастливыя извѣстія о вашихъ подвигахъ. Поѣзжайте, поѣзжайте съ Богомъ, потому что чѣмъ дольше вы остаетесь здѣсь, тѣмъ сильнѣйшій возжигаете пламень въ сердцѣ этой дѣвушки, не сводящей съ васъ глазъ. Но я накажу ее такъ, что она не дастъ больше воли ни языку, ни глазамъ своимъ.
— Еще одно слово, безстрашный Донъ-Кихотъ, воскликнула Альтизидора; извини меня, что я обвинила тебя въ кражѣ подвязокъ, клянусь душой моей и совѣстью, онѣ у меня на ногахъ, и я также ошиблась, какъ тотъ, кто ищетъ осла, сидя на немъ.
— Что, не моя ли правда, воскликнулъ Санчо; я, какъ разъ, такой человѣкъ, чтобы скрывать ворованныя вещи. Будь у меня поползновеніе въ этому, такъ вѣрно не зѣвалъ бы я, бывши губернаторомъ.
Донъ-Кихотъ низко поклонился герцогу, герцогинѣ и всему, глядѣвшему на него, народу и, тронувъ Россинанта, выѣхалъ въ сопровожденіи Санчо изъ замка по дорогѣ въ Сарагоссу.
Глава LVIII
Увидѣвъ себя въ чистомъ полѣ,— освобожденный отъ преслѣдованій влюбленной въ него Альтизидоры, Донъ-Кихотъ почувствовалъ себя въ своей сферѣ, съ обновленными силами для продолженія своихъ рыцарскихъ похожденій. «Свобода, Санчо», сказалъ онъ своему оруженосцу, «это драгоценнѣйшее благо, дарованное небомъ человѣку. Никто не сравнится съ нею, ни сокровища, скрытыя въ нѣдрахъ земныхъ, ни скрытыя въ глубинѣ морской. За свободу и честь человѣкъ долженъ жертвовать жизнью; потому что рабство составляетъ величайшее земное бѣдствіе. Ты видѣлъ, другъ мой, изобиліе и роскошь, окружавшія насъ въ замкѣ герцога. И что же? вкушая эти изысканныя яства и замороженные напитки, я чувствовалъ себя голоднымъ, потому что пользовался ими не съ тою свободой, съ какою я пользовался бы своею собственностью: чувствовать себя обязаннымъ за милости, значитъ налагать оковы на свою душу. Счастливъ тотъ, кому небо дало кусокъ хлѣба, за который онъ можетъ благодарить только небо».
— И все-таки, ваша милость, отвѣтилъ Санчо, намъ слѣдовало бы быть признательнымъ къ герцогу за двѣсти золотыхъ, поданныхъ мнѣ въ кошелькѣ герцогскимъ мажордомомъ; какъ живительный бальзамъ, я храню ихъ возлѣ сердца, на всякій непредвидѣнный случай. Вѣдь не все же пировать вамъ по дорогѣ въ замкахъ, придется, можетъ быть, опять попадать въ корчмы, гдѣ станутъ угощать насъ палками.
Въ такого рода разговорахъ продолжали путь свой странствующій рыцарь и его оруженосецъ. Проѣхавъ около мили, они увидѣли человѣкъ двѣнадцать крестьянъ, обѣдавшихъ на зеленомъ лугу, разославъ плащи свои вмѣсто скатерти. Возлѣ нихъ лежало что-то, покрытое холстомъ. Донъ-Кихотъ, подъѣхавши къ крестьянамъ, вѣжливо раскланялся съ ними и спросилъ, что это у нихъ закрыто холстомъ?
— Изваянныя святыя иконы, для нашей деревенской молельни, отвѣчали крестьяне; чтобы онѣ не запылились, мы закрыли ихъ холстомъ, а чтобы не сломались, несемъ ихъ на своихъ плечахъ.
— Вы мнѣ сдѣлаете большое удовольствіе, если позволите взглянуть на нихъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, иконы, несомыя такъ бережно, должны быть хороши.
— Еще бы не хороши за такую цѣну, отозвался одинъ изъ крестьянъ; здѣсь нѣтъ ни одной дешевле пятидесяти червонцевъ. И чтобы ваша милость убѣдились, что я не вру, такъ погодите минутку, я вамъ сейчасъ покажу ихъ. Вставши затѣмъ съ своего мѣста, онъ подошелъ къ иконамъ и открылъ образъ святаго Георгія Побѣдоносца: верхомъ на конѣ, изображенный съ тѣмъ горделивымъ видомъ, съ какимъ, обыкновенно, рисуютъ этого святаго, онъ вонзалъ копье свое въ глотку распростертаго у ногъ его змія. — Вся икона походила, какъ говорятъ, на золотую охоту.
Увидѣвъ ее, Донъ-Кихотъ сказалъ: это былъ славнѣйшій странствующій рыцарь небесной рати, святой Георгій Побѣдоносецъ, прославленный защитникъ молодыхъ дѣвъ!».
На другомъ образѣ былъ изображенъ святой Мартинъ, тоже верхомъ, раздѣляя съ бѣднымъ свой плащъ.
— Это былъ тоже одинъ изъ христіанскихъ рыцарей, сказалъ Донъ-Кихотъ, — болѣе щедрый, чемъ мужественный. Видишь, Санчо, онъ отдаетъ бѣдному половину своего плаща; и вѣроятно это было зимой, иначе онъ отдалъ бы цѣлый плащъ, такой милосердый былъ этотъ рыцарь.