Дикстон загадочно приставил палец ко рту. Глаза его, слегка помутневшие, но попрежнему веселые и выразительные, смеясь, глядели на него.
— А чего бы вы пожелали сейчас увидеть на вашем столике? — спросил он.
— Русскую. Водку.
— Да будет так! — воскликнул офицер, и откуда-то из-под дивана, с ловкостью факира, извлек две бутылки белой водки.
— Вот это здорово! — сказал электрик и пожал руку гостеприимного и доброго хозяина.
Выпили еще. Потом Шорин, не желая больше скрывать своего любопытства, спросил:
— Где вы так отлично выучились русскому языку?
И Джон Дикстон рассказал ему о том, что вырос в семье американца русского происхождения. Старик относился к нему, как к родному сыну. Любил и баловал его. Обучил всему русскому: манерам и вкусам. Под конец он добавил:
— Как видите, я даже русскую водку люблю.
Наполнив до самых краев стопки, которые, будто маленькие жироскопы, несмотря на сильную качку, неподвижно покоились в качающихся цилиндрах, преподнес одну из них Шорину, вторую поднял сам.
Они дружески чокнулись и залпом выпили. Американец сдержанно крякнул, потом вытер усики ладонью и, прищурив правый глаз, как бы подзадоривая на следующую стопку, лихо спросил:
— Ну как?
— Хороша! — ответил Сосипатр.
Пили долго и много. Шорин сильно охмелел. Говорил он без конца. Расстегнув от жары рубаху, ударяя себя в грудь, признавался:
— Я вас люблю. Понимаешь — люблю! Я потому и на Берген забрался, чтобы к вам попасть. Не вышло, — и он безнадежно махнул рукой.
— Это не поздно, — вкрадчиво и проникновенно заметил офицер. — Немного одолжений и потом много радостей.
Шорин не понял. Словно после сна, протер глаза.
— Что? Что вы сказали?
— Ваше желание может стать реальным.
Сосипатр недоверчиво покачал головой.
— Я родился несчастным человеком. Мне не везет всю жизнь.
— Так не бывает. Счастье делает сам человек.
Шорин увидел в офицере что-то знакомое, близкое, он доверился ему и пространно рассказал о себе.
Он не утаил ничего. Рассказал об отце, о своем побеге из Ростова, о Карелии, об убийстве Шорина, о стремлении попасть на Берген и, с тоской уронив голову на стол, закончил:
— Столько сделал, так рисковал — и ничего не добился!
Дикстон успокоил его.
— Вы можете радоваться, что жизнь скрестила наши пути. Я всем сердцем понимаю вас, сочувствую вам и сделаю все-все, чтобы хоть чем-нибудь украсить вашу судьбу. В моем лице вы приобрели истинного друга…
И настойчивее, чем в первый раз, он произнес:
— Мы — народ общительный. Мы любим, кроме официальных представителей, в каждой стране иметь еще и своих личных друзей. Скромных и неизвестных.
— Я что-то не понимаю, — глухо простонал Сосипатр. В голове его бродили обрывки мыслей.
— Вернувшись в, Россию, при необходимости, вы будете снабжать нас определенной безвредной информацией.
И как ни был пьян Шорин, он понял, что Дикстон просто-напросто вербует его в качестве своего агента. Он трусливо, с беспокойством взглянул на дверь. «Не покупает ли он меня? — с опаской подумал электрик. — Как бы чего не вышло», и для страховки заметил:
— Это не честно с вашей стороны… Ведь вы наши союзники!
— Не будьте наивным! — перебил его лейтенант. — Наши президенты очень дальнозоркие лица. Они любят заглядывать далеко вперед, чтобы затем не попасть впросак, а я их соотечественник. Наш главный закон — прибыль. Способ ее получения нас не интересует и не волнует. Немецкие фашисты, которых теперь принято называть вандалами, тоже очень хорошо умеют делать прибыль. Значит, у нас с ними родственные души. Нам с ними легко будет договориться, когда для этого наступит час… Советские люди, с точки зрения получения прибыли, люди слишком щепетильные и, я бы сказал, болезненные. Это нас не устраивает. В крайнем случае мы можем быть только попутчиками.
Шорин отлично понял все, что так откровенно высказал союзный офицер. И это его нисколько не удивило. Он, выросший и воспитанный в крепкой кулацкой семье, почувствовал в нем что-то родное по натуре, близкое по взглядам и чаяниям…
Серьезно, не желая показаться мелким предателем, сговорчивым и беспринципным, Сосипатр попробовал шантажировать:
— А еще союзниками называетесь! Вот приеду к своим и расскажу всему белому свету: какие вы есть союзники!
— Не расскажешь, — сразу перейдя на ты, хитро сощурив зоркие голубые глаза, уверенно ответил Дикстон. — Ты слишком много о себе рассказал…
Тоном решительным, почти приказаньем он добавил:
— Инструктаж позже. Сейчас ничего не поймешь. Нельзя так напиваться…
Глава девятая
Харин признался во всем, кроме поджога на шахте.
— Этого я не делал и на себя не возьму, — упрямо отрицал он.
Кремнев, усталый и настойчивый, не мог согласиться с ним. Он был убежден, что и это было делом его рук.
Но как доказать? Как?
Он принял решение простое и правильное: отыскать на электрододержателе, изъятом с места происшествия, пальцевые узоры Харина.
Эксперт нашел на нем отпечатки пальцев. Три из них принадлежали горноспасателю и Валентину. Чьи были четвертый и пятый — оставалось загадкой.
С отпечаткой дактилоскопической карты Харина-Шорина Кремнев не торопился. Сначала допросить, выявить противоречия в показаниях, затем сопоставить отпечатки и, если сойдутся, — изобличить. Такого плана придерживался подполковник в своей работе.
Поступишь иначе — вдруг вызовешь подозрение Харина? Он насторожится и опять придумает какую-нибудь версию.
Однажды подполковник спросил Харина-Шорина:
— Прошу вас подробно показать о местах своего пребывания и действиях десятого августа тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, начиная с того момента, как вместе с Медведем и горноспасателем вы спустились в шахту и до обнаружения пожара.
Вопрос не оказался неожиданным. Харин был убежден, что рано или поздно он непременно последует, ждал его, обдумал и уверенно рассказал все по порядку.
…В пятом часу дня все трое одновременно они спустились до четвертого горизонта. По штреку дошли до скипы. Он нес два огнетушителя. Валентин и горноспасатель стали готовиться к резке. Медведь попросил его на обратном пути заглянуть туда. Обещал это сделать. Ушел. Слово сдержал. В одиннадцать часов попал на участок, обнаружил загорание. Принял меры тушения. Остальное — все известно.
— Почему в одиннадцать? Вы же хотели это сделать в десять часов, — заинтересовался подполковник.
Харин насторожился: «Откуда он это знает? Ясно! Уже допросил Вальку и горноспасателя».
А дальше одна за другой, неразрывной цепочкой, мысли тревожные, пугающие: «Что задумал следователь? Он, как искусный рыболов, ловит на крючок и потом тянет, тянет… Что говорить? Какие вопросы последуют еще?».
Ответил как можно небрежнее:
— Оказалось много своей работы. Раньше не смог управиться…
Не дав ему закончить, Кремнев задал