«А если я позвоню? Если скажу, что передумала? Что готова бороться за нас, несмотря ни на что?»
Но тут же перед глазами вставали лица знакомых, шепотки за спиной, осуждающие взгляды. Я видела, как он постепенно отдаляется, как в его глазах появляется усталость от борьбы с общественным мнением, с моими страхами, с моей нерешительностью.
Нет. Так будет лучше. Для него. Для меня. Для всех.
Я допила чай, обняла сестру, пообещала помогать ей во всём. Она сказала, что хочет спать и ушла в свою комнату. А я… я пошла в комнату Артёма. Всё равно его не было дома.
Я медленно вошла, словно боясь нарушить священную тишину.
Рассматривала стены, кровать, понюхала его духи на полке — аромат, от которого колени снова подкосились. На кровати лежала футболка, которая ещё пахла им. Я поднесла её к лицу, глубоко вдохнула, и на секунду мир перестал существовать. Только этот запах, только эти воспоминания, только эта боль.
Положила футболку обратно, сделала шаг к двери. И тут из душевой вышел Артём — в одном полотенце, обмотанном вокруг бёдер.
О, мой Бог… Как же я за ним соскучилась. До боли в груди, до слёз, до судорожного вздоха. Я даже не услышала звук воды, пока рассматривала его комнату, погрузившись в свои мысли.
— Что ты тут делаешь? — спросил он безрадостным голосом, но в глазах — буря.
— Я… я была у Ани, — пролепетала я, чувствуя, как голос дрожит, как колени подкашиваются.
— Я понял. А тут ты что делаешь? — его тон резал, как лезвие.
— Думала, тебя нет дома. Машины нет… — я пыталась собраться, но слова путались, мысли разбегались.
— Ещё раз. Что ты делаешь в моей комнате? — Артём приближался ко мне всё ближе и ближе, как хищный зверь к добыче, каждое его движение — напряжение, каждая черточка лица — невысказанный гнев.
— Я… — я огляделась по сторонам, ища спасения, сделала шаг в сторону, чтобы сбежать, раствориться в воздухе, исчезнуть.
Но он успел меня поймать. Резко, почти грубо прижал к себе — и мир взорвался. Его губы нашли мои, поцелуй — жадный, отчаянный, полный невысказанной боли и тоски. Он целовал так, будто хотел выместить всю обиду, всю злость, всё то, что копилось в нём все эти дни.
А потом — резко развернул к столу, задрал мою юбку. Послышался шелест упаковки презерватива. Одно резкое движение — и он вошёл, не давая ни секунды на раздумья, не оставляя пространства для сомнений.
Я вскрикнула — не от боли, а от шока, от внезапного осознания, что всё это реально. Что он здесь. Со мной. Снова. Что его руки держат меня так крепко, будто боятся, что я исчезну. Что его дыхание обжигает шею, а сердце бьётся так же бешено, как моё.
Его движения становились всё быстрее, всё жёстче, но в них была не только страсть — в них была невысказанная любовь, боль, тоска. В каждом прикосновении — вопрос: «Зачем ты ушла? Почему ты сделала это?»
В какой-то момент он замер, тяжело дыша. Я почувствовала, как его пальцы слегка расслабились на моей талии, как он прижался лбом к моей спине.
— Зачем ты пришла? — прошептал он, и в его голосе прозвучало не злость, а что-то другое — то, что я боялась назвать. То, что заставляло моё сердце биться чаще.
Я не ответила. Не смогла. Потому что сама не знала ответа. Потому что пришла не осознанно — пришла сердцем, которое не слушалось рассудка, которое кричало: «Он мой. Он нужен мне. Без него я не цела».
После того, как мы оба взорвались от удовольствия, мир на секунду остановился — будто время замерло, оставив нас в этом мгновении, полном невысказанных слов и невыплаканных слёз. Потом он медленно отстранился, помог мне поправить одежду. Ни слова. Ни взгляда. Только тишина — тяжёлая, давящая, словно свинцовая плита, придавившая нас обоих.
Я повернулась к нему. В горле стоял ком, в глазах — туман из невыплаканных слёз. Хотела что-то сказать — «Прости», «Люблю», «Не отпускай»… Но он уже отступил на шаг, лицо — каменное, взгляд — холодный, отстранённый.
— Тебе пора! — резко бросил он, и эти слова ударили, как пощёчина.
— Что? Ты… — голос дрогнул, сорвался. Я не могла поверить, что он говорит это. Что после всего — после этой вспышки, этой близости, этого момента, когда мы были так близки, как никогда, — он просто выставляет меня за дверь.
Он подошёл к двери, распахнул её широким, резким движением, всем своим видом показывая: «Уходи. Ты здесь больше не нужна».
В этот момент я всё поняла. Это была месть. Чистое, холодное возмездие за тот день, когда я сама выпроводила его из своей квартиры. Когда оттолкнула, не дав сказать ни слова, не дав объяснить. Когда решила, что так будет лучше — для него, для меня, для всех.
Теперь он делал то же самое. Возвращал мне мою же боль. Показывал, каково это — быть отвергнутой, выброшенной, словно ненужная вещь.
Я стояла, не в силах пошевелиться.
Внутри всё кричало, рвалось наружу — но я знала: если сейчас начну умолять, просить, объясняться, будет только хуже. Он не услышит. Сейчас он не слышит ничего, кроме голоса своей обиды.
Медленно, словно сквозь вязкий туман, я сделала шаг к двери. Потом ещё один. Он не попытался остановить меня, не сказал ни слова. Только стоял, скрестив руки на груди, и смотрел — холодно, отчуждённо, будто я была просто тенью, случайным прохожим.
Когда я переступила порог, он закрыл дверь. Тихо. Без хлопка. Но этот тихий щелчок замка прозвучал в моей голове, как выстрел.
Я шла по коридору, а в ушах стучало одно: «Он сделал это. А я… я даже не попыталась бороться».
Я завела машину и поехала к себе домой. В динамиках тихо пел Майкл Джексон. По щекам безостановочно текли слёзы, оставляя влажные дорожки, которые я даже не пыталась стереть.
«Я это заслужила, — твердила себе. — То, как он со мной поступил… Это лишь отголосок той боли, которую я причинила ему».
Но от осознания справедливости происходящего легче не становилось. Боль не утихала — она пульсировала в груди, сжимала горло, мешала дышать. Я чувствовала себя использованной, выброшенной, словно ненужная вещь. Словно всё, что было