— Что? — снова прошептал он, и в этом шепоте была не просьба повторить, а мольба подтвердить, что он не сошел с ума, что он действительно слышал эти слова.
Я не сказала ничего. Я просто смотрела на него, позволяя ему видеть все — всю мою боль, всю мою тоску, всю любовь, что разрывала мне грудь. Слезы текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть.
Осторожно, медленно, как бы боясь спугнуть дикую птицу, он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Его рука поднялась, и пальцы, все еще пахнущие алкоголем и дрожащие, коснулись моей щеки. Прикосновение было таким легким, почти невесомым, но оно обожгло меня до глубины души.
— Я думал… — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я был уверен… что ты… что тебе жаль меня. Что ты видишь во мне лишь несчастного уродца, который помог тебе выбраться из беды. А твое сердце… оно всегда было при нем. У Райена.
При звуке имени брата его пальцы непроизвольно сжались, и в его гладах блеснула старая, знакомая боль. Боль, которую он носил в себе все эти годы — боль вечного сравнения, вечного второго места.
— Никогда, — выдохнула я, прижимаясь щекой к его ладони. — Никогда, Эван. С самого начала это был ты. Твои шутки, которые скрывали такую глубину. Твоя доброта, которую ты сам отказывался признавать. Твоя сила, которую ты тратил на то, чтобы защищать всех, кроме себя. Это всегда был ты.
Он смотрел на меня, и в его гладах происходила буря. Недоверие боролось с надеждой, боль — с робкой, нарастающей радостью. Он видел правду в моих глазах. Видел ее в каждом слове, в каждой дрожи моего тела.
— Но… маскарад… — пробормотал он. — Ты не могла знать, что это я.
— Я узнала, — прошептала я. — Сегодня. Я зашла в твои покои и увидела костюм. И тогда все встало на свои места.
Его дыхание перехватило. Взгляд стал еще более пронзительным.
— И… и этот поцелуй? — он едва слышно выдавил из себя.
— Этот поцелуй, — мои губы дрогнули в улыбке сквозь слезы, — был самым настоящим моментом в моей жизни. И я сгорала от желания повторить его. Но не с незнакомцем в маске. А с тобой.
Это стало последней каплей. Стена, которую он так тщательно выстраивал годами, рухнула окончательно и бесповоротно. В его глазах не осталось ни тени сомнения, ни насмешки, ни боли. Была лишь оглушительная, всепоглощающая любовь.
И тогда я сама закрыла последнее расстояние между нами.
Мой поцелуй не был нежным или вопрошающим. Он был полон всей накопленной за эти месяцы страсти, всей тоски, всех невысказанных слов, всех обид и всего прощения. Это был ураган, это было землетрясение, это было падение в бездну, где не существовало ничего, кроме нас.
Он ответил мне с той же яростью. Его руки обвили меня, прижимая к себе так сильно, что кости затрещали. Его губы были жаждущими, требовательными, полными того голода, что он так долго скрывал. Мы целовались, как два утопающих, нашедших друг друга в бушующем океане. Это был поцелуй-битва и поцелуй-примирение, поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ.
Когда мы наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, мир вокруг изменился. Он все еще был там — сияющий дворец, шумный бал, но все это было где-то далеко, за толстым стеклом. Мы стояли, прижавшись лбами друг к другу, наши дыхание смешалось в единый порыв.
— Я люблю тебя, — прошептал он, и в этих словах не было ни тени шутки. Была лишь оглушительная, первозданная правда. — С того самого дня, когда ты, только зашла в поместье Агнес. Я любил тебя все это время. И я был так уверен, что потеряю тебя.
— Никогда, — повторила я, целуя его снова, коротко и нежно. — Ты никуда от меня не денешься. Наш контракт… — я усмехнулась, — я считаю, его пора пересмотреть. На постоянной основе.
Он рассмеялся, и это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала — чистый, свободный, счастливый смех, без единой ноты боли.
— Мадам ван Дромейл, — сказал он, глядя на меня с обожанием, — это лучшее деловое предложение, которое я получал за всю свою жизнь. Я согласен. На вечные условия.
И под сенью тропических растений, в сиянии далекого бала, мы скрепили нашу новую, настоящую сделку долгим, сладким поцелуем, который положил конец всем старым обидам и открыл начало нашей общей, настоящей жизни.
Глава 41
Обратная дорога в особняк была сновидением. Мы молчали, сидя в карете, но это была самая красноречивая тишина в моей жизни. Наши пальцы были сплетены так крепко, что, казалось, уже никогда не разомкнутся. Он не шутил. Он просто смотрел на меня в полумраке кареты, и его взгляд был полон такого благоговения и нежности, что у меня перехватывало дыхание. Я прижималась к его плечу, вдыхая знакомый запах дыма, цитруса и теперь — безграничного счастья.
Карета остановилась. Эван вышел первым и, как полагается джентльмену, протянул руку, чтобы помочь мне. Но когда моя нога коснулась земли, он не отпустил мою руку. Он просто стоял, глядя на меня, а затем его взгляд скользнул по фасаду нашего дома — нашего по-настоящему теперь дома — и вернулся ко мне. В его гладах читался немой вопрос, смешанный с робостью, которую я видела в нем впервые.
И я поняла. После месяцев отступлений, шуток и невидимых стен, последний шаг он ждал от меня.
Я не стала ждать. Не сказала ни слова. Я просто крепче сжала его руку и повела за собой. Мимо удивленного, но молчаливого дворецкого, мимо мерцающих магических светильников, отражавшихся в ее решительных глазах, по мраморной лестнице прямо к дверям своих апартаментов.
У порога я остановилась, все еще держа его за руку, и обернулась. Его лицо было озарено внутренним светом, в котором читались и страсть, и трепет.
— Гайдэ… — начал он, но я мягко положила палец ему на губы.
— Никаких шуток, — прошептала я. — Никаких масок. Только ты и я. Сегодня. И навсегда.
Я толкнула дверь и втянула его внутрь.
Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Здесь, в моих покоях, царила иная атмосфера — не официальная роскошь, а интимный полумрак, нарушаемый лишь мягким светом ночных светильников. Воздух был пропитан тонким ароматом моих духов и цветов, стоявших на туалетном столике.
Он остановился посреди комнаты, словно все еще не веря, что это происходит. Я отпустила его руку