Теперь у меня была команда. Воин, ученый и… источник информации о магии, каким бы неприятным он ни был. Великая Мистификация получала новое, мощное подкрепление. Игра становилась все сложнее, а мои шансы — все весомее.
Мои дни превратились в строгий, выверенный график, где каждая минута была на счету. Я жила с постоянным, грызущим чувством страха — страх, что мистификация раскроется, что Регент неожиданно умрет или, что хуже, поправится, что королева поймет маневр. Этот страх был моим топливом. Он заставлял меня впитывать знания с жадностью утопающего.
Уроки фехтования с Келвином проходили на заиндевевшем дворе. Деревянная тренировочная сабля в моей руке поначалу казалась неуклюжей и чужой. Но когда Келвин показал первую базовую стойку и удар, в мышечной памяти моего нового тела что-то ожило. Руки сами вспомнили легкий изгиб клинка, ноги инстинктивно встали в устойчивую позицию.
— Ого, — хмыкнул Келвин, наблюдая, как я отрабатываю рубящий удар. — У тебя сноровка есть, девочка. Не думал, что у барышень такое встречается.
Я не сказала ему о казачьей сноровке, дремавшей где-то в глубине генетической памяти Гайдэ. Я просто работала. Час за часом, пока пальцы не немели от холода, а спина не покрывалась испариной. Я отрабатывала блоки, выпады, уклоны. Для Келвина это было приятной неожиданностью. Для меня — вопросом выживания. В мире, где тебя могут зарезать в темном коридоре, умение постоять за себя было не роскошью, а необходимостью.
Уроки с Магистром Орвином были моим отдохновением и главным стратегическим оружием. Мы не просто зубрили законы. Мы разбирали их, как сложный ребус. Он показывал мне, как одно и то же постановление можно истолковать в свою пользу, какие лазейки оставляли старые феодальные хартии. Он открыл мне мир финансовых схем, договоров и дипломатических тонкостей. Я конспектировала все, что могла, задавала тысячи вопросов. Орвин светился от счастья, видя такую жажду знаний.
— Ваша проницательность поражает, баронесса, — говорил он, качая головой. — Вы схватываете на лету. Жаль, что вы не мужского пола, вы бы составили блестящую карьеру при дворе.
«При дворе я, скорее всего, закончила бы с ножом в спине», — думала я, но вслух лишь скромно улыбалась.
Но самыми важными были уроки с магом Элдором. Он был неприятен, высокомерен и считал обучение женщины пустой тратой времени. Но он был ходячим справочником по магической теории, за которую я цеплялась, как за соломинку.
— Магия Силы — примитивна, — снобски вещал он, поправляя складки своей мантии. — Грубое применение воли. Истинная мощь — в ритуалах, в договорах с высшими сущностями, в знании истинных имен стихий!
Он рассказывал об основах: о том, что магия силы черпается из самого мага, о ее видах — от простого телекинеза до сложного ментального воздействия. Он говорил о редких артефактах, созданных магами Заморья, которые якобы могли творить чудеса. Каждое его слово я ловила, запоминала, анализировала.
Я не проявляла своих способностей. Напротив, я играла полнейшую бесталанность, заставляя его снова и снова объяснять азы, просто чтобы послушать его речь. Я «путала» термины, «не понимала» базовых принципов, и он, пыхтя от негодования, изливал на меня новые порции информации, чтобы доказать свое интеллектуальное превосходство.
Вечерами, оставшись одна, я лежала без сна, прокручивая в голове услышанное. «Ментальное воздействие… контроль над животными…». Все сходилось. То, что я делала с великозаем и ящером, было проявлением магии силы. Самой что ни на есть настоящей.
Это знание было одновременно пугающим и окрыляющим. У меня не просто был «дар». У меня была магия. Запретная для женщин, опасная, но реальная сила. И пока Элдор свысока вдалбливал в меня теорию, я по крупицам собирала пазл, чтобы однажды понять, как использовать эту силу на практике.
Я училась. Я росла. С каждым ударом сабли, с каждой выученной главой закона, с каждым новым понятием из уст Элдора я становилась меньше похожей на жертву и больше — на охотника. Время было моим врагом, но я делала все, чтобы превратить его в союзника.
Глава 12
Зима сжимала баронство в ледяной хватке, но внутри меня горел огонь, подпитываемый крошечными, но зримыми успехами. Увиденное в деревнях не давало мне покоя. Одних печей, пусть и эффективных, было мало. Людям нужна была еда. И топливо. И надежда.
Я изучила замковые запасы. Амбары, охраняемые стражниками Торвальда, ломились от зерна, запасенного на годы вперед. В то время как в деревнях ели лепешки из лебеды и коры. Это было не просто расточительство. Это было преступление.
Составив отчет о «возросшей лояльности крестьян благодаря инициативам старост», я вписала в него смелое предложение: выделить из запасов зерно по норме на каждую душу, «дабы укрепить здоровье населения перед весенними работами и предотвратить голодные бунты». Я представила это как меру экономической безопасности, и, к моему удивлению, управляющие, уже вкусившие плоды моих предыдущих «советов», не стали сильно возражать. Угроза бунта была понятна всем.
Впервые за много лет обозы с зерном потянулись из замка в деревни. Я сама присутствовала при его распределении, следя, чтобы старосты не обманывали односельчан. Я видела, как в глазах людей, получавших свой паек, загоралась не просто надежда, а что-то большее — вера в то, что о них помнят.
Следующим шагом стал указ — нет, не указ, а «разумное распоряжение господина Регента», разрешающее охоту в лесах баронства в определенные дни. Конечно, с условием сдачи десятой части добычи в замок. Это было минимальной платой, но давало людям доступ к мясу. Лес, бывший раньше лишь источником страха и запрета, теперь стал кормильцем.
Эффект не заставил себя ждать. Уже через несколько недель Элла, вернувшись из деревни, где жила ее семья, с восхищением рассказывала:
— Барышня, вы не поверите! У людей на щеках румянец появился! Дети не плачут от голода. И печи эти ваши... у нас дома теперь так тепло, что мать даже прясть по вечерам может, не боясь, что пальцы окостенеют.
«Ваши печи», — пронеслось у меня в голове. Слух делал свое дело.
Но я смотрела дальше, на весну. Сытой зимой баронство не поднимешь. Нужен был план по увеличению доходов. Изучая старые записи и беседуя с Магистром Орвином, я наткнулась на упоминание о «северном шелке» — прочных волокнах, которые добывали из стеблей дикого льна, росшего на северных склонах наших холмов. Промысел этот был заброшен десятилетие назад из-за нерентабельности.
Я пригласила к себе нескольких старейшин из деревень.
— Господин Регент