«Любезный друг Иван Иванович! Вы несомненно уже известны, сколь много отягощена судьба моя. Так, почтенный друг, я лишился всего. Кончина жены моей, составлявшей все счастье, все блаженство дней моих, сделала для меня всю жизнь безотрадною. Я и теперь, мой милый друг, пролил слезы и едва могу писать вам. Шесть месяцев протекло уже для меня в сей горести, и я конца лучше не вижу, как вообще нам определенный. Двое малых моих детей, хотя некоторым образом и услаждают жизнь мою, но в то же время растравляют они сердечные мои раны, и я опытом дознал, что последнее чувство сильнее.
Чужд сделавшись всего на свете, предавшись единой скорби своей, думал я взять отставку, думал, занявшись воспитанием детей, посвятить чувствительности остаток дней моих, но и тут встретил препятствие. Государь вошел милостиво в положения мои, сперва советовал мне рассеяться, и наконец предложил мне путешествие; потом, доведя меня постепенно к согласию, объявил мне волю, чтоб принял я на себя посольство в Японию. Долго отказывался я от сего трудного подвига; милостивые его при всякой встрече со мною разговоры, наконец призыв меня к себе в кабинет и настоятельные убеждения его, решили меня повиноваться. Я признался ему, что жизнь для меня, хотя тягостна, но нужна еще для детей моих; многие обещал мне милости, но я просил не унижать подвига моего награждениями, которые только один успех мне обещать может, и разговор наш кончился так, что и царь и подданной расстались спокойнее. Он дал слово покровительствовать сирот моих, а я подтвердил ему, что каждый час готов жертвовать ему жизнью. Вот, любезный друг, что случилось со мною.
В Америке должен я также образовать край тот, сколько позволют мне и время, и малые мои способности. Я везу туда семена наук и художеств; со мною посылают обе Академии книги и картины, так и многие частные люди посылают, кто книги, кто бюст, кто эстамп, кто картины, кто творения свои, и я бы желал, чтобы имя русского Лафонтена украсило американский музеум. Пришли, любезный друг, творения свои при письме, которое положу я там в ковчег, сохраняющий потомству память первых попечителей о просвещении края того. Я прошу Вас, как друга, не лишить меня сего удовольствия. Сделайте мне также чувствительное одолжение, постарайтесь убедить к такому же подвигу великих мужей века нашего, в Москве пребывание имеющих. Я не именую их для того, что они слишком громки; знаю и то, что сие не прибавит им славы; но кажется мне, что приятно им будет, ежели потомство новых народов возбудится к ним, равно с нами, почтением и благодарностью. Да простят они энтузиазму человека, посвятившего жизнь свою на единую пользу отечества. Прощай, любезный друг, будь здоров и благополучен; когда подрастут дети мои, и ты с ними встретишься, скажи им, что знаешь об отце их и матери, помоги советами своими, чтоб были они добрые люди и верные сыны отечества, для которого ими отец их пожертвовал. Сего единого просит от дружбы твоей преданный и душою тебя чтущий Резанов».
«Р.S. Державин прислал мне сочинения свои в Кадьякскую библиотеку. Не согласится ли кто из москвичей прислать что-нибудь, чтобы увековечить имя свое? Распусти, любезный друг, слух сей. Все безделки вообще составят знатное собрание. Поговорите университетским. Адрес мой, в Преображенский полк, камергеру Резанову в собственный дом. Я надел придворный кафтан, только не для экосезов».
На призыв Резанова о пожертвованиях для «музеума» и кадьякской библиотеки, обращенный непосредственно к «великим мужам века нашего» в самом Петербурге, отклики пришли быстро. Так, граф Румянцев пожертвовал ценную коллекцию книг, Строганов – коллекцию картин лучших русских и иностранных художников, Новосильцев коллекции книг и эстампов, адмирал Чичагов – коллекцию моделей и корабельных чертежей.
Мы увидим, когда приедем с Резановым на дикий Кадьяк, какой горькой шуткой окажутся там слова и мечты его о «семенах наук и художеств», об «американском музеуме», о библиотеке, о «ковчеге», в который он собирался положить письмо «русского Лафонтена».
Глава 3
Бунт морских офицеров
«Леандра» с «Темзой» пришли в Кронштадт под эскортом английского военного брига. Двух английских лейтенантов его отблагодарили золотой табакеркой каждого, команде выдали по червонцу на брата, всех знатно угостили и в Кронштадте, и в Питере, и бриг поплыл обратно, унося приятные воспоминания о русском радушии.
Переименовав «Леандру» в «Надежду», а «Темзу» в «Неву», начали вооружать их артиллерией и грузить продовольствием. Дело пошло быстро, и в середине июля директора Российско-американской компании, посылавшей припасы и товары в Русскую Америку на обоих судах, уведомили графа Румянцева, что погрузка кончена и что капитан-лейтенант Крузенштерн просит поторопиться с отплытием, а то как бы не пришлось отложить плавания до будущей весны, если бы не удалось выйти заблаговременно до наступления периода равноденственных осенних бурь.
По докладе об этом государю, он пожелал видеть суда, и 23 июля прибыл на Кронштадский рейд в сопровождении адмирала Чичагова, графа Румянцева и Резанова. Митрополит петербургский Евгений с многочисленным духовенством и хором лаврских певчих отслужил молебен и обошел оба судна, кропя их святой водой, после чего государь осматривал их, интересуясь мельчайшими подробностями и любуясь кораблями, которые с внешней стороны произвели на него очень хорошее впечатление.
В завершение осмотра судов, он выслушал доклад Крузенштерна о том, что «Европа вся вооружена и моря всего света покрыты военными судами и каперами, кои пущаются безпрерывно не токмо на торговые корабли, но и на суда неутральные», и что посему желательно было бы, чтобы оба судна экспедиции, имеющие на своем борту чрезвычайное российское посольство, шли под военными флагами. Государь изъявил на это согласие, раздалась команда, на обоих кораблях взвились заранее приготовленные Андреевские флаги, судовые команды рассыпались по реям, и при громе пушечных салютов и криков «ура», довольный Александр отбыл с рейда.
На следующий день столица дала отъезжавшей экспедиции торжественный обед в Дворянском Собрании в присутствии государя, высших морских, военных и гражданских чинов и представителей ученого мира. Резанов сидел по правую руку Александра, в честь его произносились пышные тосты. Пили здоровье «русского Колумба», желая успеха его просветительным планам в Америке и процветания его «музеуму» и библиотеке на Кадьяке, пили здоровье первого русского посла в Японию, отмечали важность его миссии, пили десятки других велеречивых тостов,