– Вы как здесь?!
Лангсдорф объяснил, что, получив отказ от графа Румянцева и случайно узнав в разговоре с ним, что экспедиция зайдет в Копенгаген, он сел на корабль, к счастью его в тот же день отходивший в Данию, и вот предстал теперь пред хох экселленц, еще раз умолять его взять его с собою.
Настоятельность, с которою немец добивался своей цели, и раздражала, и понравилась Резанову.
– Но, доктор фон Лангсдорф, я же вам еще в Петербурге сказал, что решительно не могу ничего для вас поделать.
– Хох экселленц, выслушайте меня, – снова с жаром взмолился тот. – Я добиваюсь чести попасть в вашу экспедицию потому, что, как я вам уже сказал, я знаю, что буду полезен науке и вам. Скажу, не хвастаясь, что, несмотря на мою молодость, я уже набрался большого опыта. Я вам писал, что исследования, предпринятые мною в Португалии по моей личной инициативе, заслужили мне лестные отзывы французских академиков и звание корреспондента вашей императорской академии наук.
– Да, я помню. Как вы попали в Португалию?
– Имев счастье сопровождать принца Христиана де Вальдек. Затем я служил хирургом в английской экспедиционной армии и участвовал с нею в боях против испанцев. Я владею несколькими иностранными языками, включая португальский и, конечно, латинский. Как врач, я тоже имею отличные отзывы. Вот, например, аттестат госпожи бургомистерши фон Келлер и госпожи тайной советницы фон Тизенгаузен о том, что я обеих этих дам поставил на ноги в несколько недель после того, как они несколько лет безрезультатно лечились у других врачей от нервных гастрических болей и стали почти инвалидами.
Этот маленький ученый казался счастливой находкой. Его португальский язык мог пригодиться в Бразилии, его умение лечить гастрические болезни могло очень пригодиться в пути самому Резанову.
Заметив по лицу Резанова, что тот начинает колебаться, доктор поддал жару.
– Уж пожалуйста, хох экселленц, возьмите меня, будьте такой добрый. Я знаю наверное, вы не раскаетесь.
– Но какие же могли бы быть ваши условия?
– Ах, никаких условий! Пусть ваш император вознаградит меня по заслугам по окончании экспедиции. Я же сумею отблагодарить вас за доверие своей службой, и преданность моя лично к вам не будет знать границ.
Иметь в экспедиции преданного человека тоже было далеко не лишним.
– Вот что, доктор фон Лангсдорф, – решил Резанов. – Пригласить второго натуралиста у меня оснований нет. Медики в экспедиции тоже имеются. Но если бы профессор Тилезиус нашел нужным просить меня взять вас в качестве помощника ему, я, пожалуй, пойду на это.
Маленький немец вскочил в восторге.
– Ах, хох экселленц, вы делаете меня счастливейшим человеком. Я это буду помнить вечно! Бегу просить профессора Тилезиуса.
Мы тоже запомним эту сцену. Она нам пригодится впоследствии.
В тот же день профессор Тилезиус обратился к верховному начальнику экспедиции с формальным отношением, ходатайствуя об «умножении научных сил экспедиции» принятием в помощь ему доктора фон Лангсдорфа в виду обремененности его, профессора, слишком многими научными обязанностями, могущей вредно отразиться на успехе дела. Резанов согласился, положив доктору около ста рублей месячного жалованья из запасных сумм и назначив его дополнительным членом экспедиции. Научные специальности распределили так: зоологию, орнитологию и энтомологию взял себе Тилезиус, минералогию и ихтиологию дали Лангсдорфу, хотя ему страстно хотелось орнитологию и ботанику – птицы и цветы были его коньком, а ботанику оставили доктору Брыкину под наблюдением первых двух.
Через неделю, забраковав солонину, доставленную из Гамбурга, – она уже была с душком, сулившим превратиться в хороший букет ко времени прихода к экватору, – пустились в дальнейший путь с первой остановкой в Фальмауте, не полагавшейся по маршруту, чтобы там запастись ирландской солониной вместо забракованной немецкой.
В продолжение первых шестнадцати месяцев плавания Резанов, войдя во вкус морской жизни, чувствовал себя отлично. Он много занимался языками и начал брать уроки японского у одного из четырех японцев, плывших на «Надежде», по имени Тадзиро. Моряки ему не досаждали. Иностранцы же оказывали при случае большой почет, как представителю русского государя, и это льстило его самолюбию. Так, например, когда при входе в Ламанш «Надежде» попался английский сорока четырёх пушечный фрегат «Виргиния», командир ее, капитан Берсфорд, узнав, что послу его величества хотелось бы побывать в Лондоне пока его корабли будут грузиться в Фальмауте, пригласил его на фрегат, чтобы доставить в Лондон, а при съезде оказал высокие почести: команда была послана на реи, вызван был почетный караул, играл оркестр, люди кричали хип-хип-ура. Позже в испанской Санта-Круц на Тенерифе, генерал-губернатор Канарских островов, изящный и любезный маркиз де-ла-Каза Кагигаль, дал в честь Резанова большой обед, а пред отплытием вручил ему открытый лист, в котором от имени испанского короля повелевалось всем властям попутных испанских портов оказывать чрезвычайному русскому послу всяческое содействие, помощь и внимание.
За эти 16 месяцев Крузенштерн и офицеры держали себя, хотя и сдержанно, но вежливо. Чувствуя себя бельмом на глазу у них, Резанов, как человек очень деликатный и стоявший неизмеримо выше их по общему уровню культурности, старался избегать всяких поводов, которые так или иначе могли бы хоть сколько-нибудь задеть морское самолюбие их, не пропуская в то же время случая отдавать должное их опытности и морским знаниям. Благодаря этому, отношения были настолько гладкими, что, при переходе российского флага в первый раз через экватор 14 ноября 1904 года, Резанов пригласил капитана и офицеров к себе чокнуться бокалом шампанского, несколько ящиков которого были предусмотрительно запасены им еще из Петербурга.
Но с прихода на остров св. Екатерины у берегов Бразилии в том же ноябре отношения моряков вдруг резко изменились. Началось с того, что при подробном осмотре штурманом Каменщиковым подводных частей «Надежды» и «Невы», давших сильную течь на последнем переходе, оказалось, что суда эти далеко не «почти новые», за каковые они были проданы, и, следовательно, не стоют заплоченных за них денег. Клеймо, выжженное на подводной части «Надежды», показало ясно, что строена она девять лет назад, и общее состояние корабля подтверждало это. Связи, на которых держалась палуба, так прогнили, что крошились от прикосновения руки. Фок с гротом тоже совсем сгнили и надо было заменить их новыми. Приехавший на «Надежду» с визитом с французского фрегата, стоявшего в том же порту, лейтенант сразу признал ее за старую знакомую, объяснив, что несколько лет назад она побывала в плену у французов после стычки с англичанами и в подтверждение этого он показал след французского ядра в фок-мачте. Не многим лучше было состояние «Невы». Оба судна требовали большого ремонта. Как ни неприятно