– С удовольствием, хох экселленц, – отозвался маленький доктор, в котором страсть к приключениям была сильна. – Но ведь мы ж с лейтенантом Давыдовым по-гишпански ни слова.
– Как-нибудь разговоритесь при помощи одного из ваших языков. Ваш португальский вероятно вам поможет. Да и сказать-то немного надобно будет. Лишь то, что мы являем часть кругосветной экспедиции, о коей правительство наше своевременно уведомляло Мадрид. Конечно, попышнее перечислите все мои звания. После сего комендант, верно, пожелает видеть меня лично, тогда уж об остальном я скажу ему сам. А теперь, господа, «буэнас ночес», как говорится по-гишпански. Надобно всем нам хорошенько выспаться. День предстоит хлопотливый.
Заснуть, однако, Резанов долго не мог, чувствуя себя далеко не так спокойно и уверенно, как в ночь пред входом в порт Нагасаки. От того, как правительство Калифорнии его примет, зависела не только вся его дальнейшая карьера, но и судьба Русской Америки и жизнь населения Ново-Архангельска прежде всего.
До позднего часа он перебирал свои документы в шкатулке из красного дерева, достал указы, полученные пред отъездом из Петербурга, также открытый лист, выданный, как в нем значилось, «по приказу его христианнейшего величества» испанского короля генерал-губернатором Канарских островов, любезным и элегантным маркизом де-ля-Каза-Кагигаль, при посещении экспедицией Тенерифа. Перечел также записи, сделанные на Тенерифе, о характере испанцев, впервые встреченных там, и о влиянии духовенства на дела управления Испанией. «Гишпанцы», гласил его дневник, «сколь по характеру их ни подозрительны, но нас приняли с отличным уважением. Большая часть из них – люди без воспитания и фанатики. Святая церковь держит не только чернь, но и дворянство в невежестве и запрещением книг пресекает все способы к просвещению. Генерал-губернатор островов здешних, маркиз де-ля-Каза-Кагигаль, – человек благовоспитанный и выше всяких предрассудков, но не имеет возможности распространению книг снисходствовать… Здесь духовенство благоденствует: всюду монастыри, часовни, кресты, – и жирные пастыри, под разными предлогами благочестия, обирают так овец своих, что на черни бедное рубище только что прикрывает наготу тела. Здесь генерал-губернатор получает в год жалованья шесть тысяч, а епископ – сорок тысяч пиастров! Удивительно, как далече эта нация у всех осталась назади!».
Вторично с представителями этой нации Резанову предстояло встретиться через несколько часов. Каковы-то они окажутся здесь? В руках их была его судьба.
Был поздний час. Резанов забылся недолгим тревожным сном.
Глава 9
Экспансивный испанский подпоручик
Было ласковое весеннее утро 30 марта 1806 года. В дымке тумана, висевшей, как легкий тюль, над водой «Юнона» медленно входила в пролив в милю шириною, соединяющий океан с заливом Сан-Франциско. Теперь он известен под именем «Золотые ворота».
Кругом ни звука – только легкий плеск прибоя о груды скал справа и отрывистый лай игравших там тюленей. Слева высокие красные утесы контрастно выделялись на зелени горы, уступами спускавшейся к воде. Когда «Юнона» вышла из пролива, дымка тумана вдруг растаяла в золоте солнца, разлившемся по синей воде залива. Резанов стоял на верхней палубе, вглядываясь в далекую панораму с цепью дымчато-синих гор на горизонте и с наслаждением вдыхая теплый воздух. Под лаской золотого солнца Ново-Архангельск с его холодом, болезнями, свирепыми колошами казался далеким скверным сном, который хотелось бы забыть, не вспоминая.
Выйдя из пролива, прибавили парусов и пошли полным ходом, держась ближе к выступу материка справа, – лежащему между заливом и океаном. Показалось несомненным, что у заворота этого полуострова дальше должен быть форт, преграждающий дальнейший путь в страну, за ним лежащую. Однако, как Резанов ни вглядывался в подзорную трубу, кроме груд скал на берегу, ничего нельзя было разглядеть. Но когда расстояние, остававшееся до заворота берега, стало меньше мили, из-за груды этих скал послышались звуки военного рожка и несколькими минутами позже показалась группа всадников, скачущих откуда-то во весь опор к берегу.
Вглядевшись в бинокль, Хвостов сказал:
– Тут у них сторожевой пост, ваше высокопревосходительство, а там, где стены белеются, откуда эти кавалеристы скачут, должна быть сама крепость.
Течением и бризом с океана «Юнону» довольно быстро несло к берегу. Когда расстояние до него уменьшилось до четверти мили, группа всадников доскакала до груды скал. Начальник отряда взял поданный ему рупор.
– Кто вы? Откуда? – отчетливо крикнул он по-испански.
Смысл вопроса легко было угадать по интонации его.
И прежде, чем стоявший рядом Резанов успел перевести его, Хвостов в рупор же, отчетливо выговаривая слова, крикнул по-французски:
– «Юнона», русские! Экспедиция из Санкт-Петербурга!
В ответ начальник группы что-то крикнул, дополнив слова выразительным взмахом кулака сверху вниз.
– Требует на якорь бы мы стали, – сказал Резанов. – Делайте скорей.
Раздалась команда, характерным лязгом загрохотали вытравливаемые якорные цепи, люди взметнулись по вантам к реям, и через несколько минут «Юнона» с опущенными парусами стала на якорь.
Начальник группы одобрительно кивнул головой что-то еще крикнул. Потом, повернув лошадей, всадники стремительно поскакали обратно.
– Зовет на берег для переговоров, – перевел Резанов слова начальника отряда. – Крикнул, что сейчас вернутся. Спускайте шлюпку.
Пока возились со спуском шлюпки, всадники домчались до белой стены форта, скрылись за ней, а через несколько минут показались снова, причем на этот раз рядом с начальником отряда скакал монах в развевающейся коричневой сутане.
– Должно быть, толмача везут, – высказал догадку Резанов. – У них ведь монахи на все руки мастера, как мне довелось на Тенерифе убедиться. Ну, я пока пойду к себе подождать, чем кончатся переговоры. A вы, доктор, с лейтенантом Давыдовым действуйте.
Тем временем кавалькада примчалась обратно к берегу, к которому «Юнона», пока она становилась на якорь, пододвинулась довольно близко. Как теперь можно было разглядеть невооруженным глазом, кавалькада состояла из нескольких молодых офицеров, которые, видимо, торжественности ради наспех разукрасились мексиканскими плащами «серапейями» ярких цветов. Островерхие соломенные сомбреро с серебряными или золотыми позументами и такими же кистями, свисавшими с широких полей, дополняли их костюм.
Спешившись, начальник отряда любезным жестом пригласил доктора и Давыдова, дожидавшихся у трапа, пожаловать. Шлюпка была готова; и через несколько минут делегаты Резанова пристали к испанскому берегу.
Выйдя из шлюпки и подойдя к отряду, Лангсдорф вдруг сделал какое-то сложное антраша, галантно выставил правую ножку, согнулся, сорвал шляпу и лихо отмахал ею два полукруга так, что оба раза шляпа почти коснулась земли. Удивленный Давыдов подумал, что «док», должно быть, переборщил в своей галантности, верно позаимствовав такой чудной способ здороваться из какого-нибудь старинного рыцарского романа. Но когда испанцы начали проделывать в ответ такую же галантную гимнастику, великан Давыдов тоже сорвал свою треуголку