– А приданое дам за Аней такое, что вся Сибирь ахнет! – на радостях посулил Григорий Иванович Резанову в присутствии всей родни.
Вскоре пришло сообщение от митрополита петербургского Гавриила, что назначенные в миссию Валаамские монахи уже двинулись в Иркутск, а почти вслед затем приехала и сама миссия. Возглавлял ее Иоасаф, недавно простой Валаамский монах, которому пред отъездом даны были по указу Екатерины «шапка и крест», т. е. сан архимандрита, чтобы «представить дикарям важность сего богоугодного дела видами, могущими их пленить». Под началом Иоасафа были иеромонахи Афанасий, Макарий и Ювеналий, иеродиакон Нектарий и монах Герман. Чтобы придать миссии больше пышности, Иоасафу велено было пригласить в Америку из Иркутска хотя бы одного священника. Но желающих не нашлось. Поэтому с Нерчинских заводов срочным порядком вызвали унтер-шихтмейстера Михаила Говорухина, брата иеромонаха Ювеналия, которого Иоасаф постриг 20 апреля в монашество, а десятью днями позже возвел в сан иеродиакона: очень уж голос у шихтмейстера оказался громоподобный диаконский, обещавший «пленить» всякого дикаря. Тогда же под именем Иосифа пострижен был привезенный с Валаама послушник Косьма Алексеев. В общем, миссия составилась, таким образом, из восьми монахов, и кроме того было два послушника.
В начале мая подъехали тридцать пять семей переселенцев, всего числом около полутораста человек. Людей и огромный груз погрузили на барки и в двадцатых числах мая караван, во главе с большой лодкой Шелихова и Резанова, медленно поплыл по Ангаре, вверх по Байкалу и далее больше двух тысяч верст по Лене до Якутска. Там перегрузились на лошадей, чтобы верхом совершить самую трудную часть пути в тысячу слишком верст чрез местность, пересекаемую бурными горными потоками и почти неприступными «Семью хребтами» Становых гор. При каждом удобном случае монахи крестили якутов. «Где река прошла, тут и останавливались крестить», писал монах Герман на Валаам. «Хоть там есть проповедники, но дорого за крещение берут».
Охотска достигли в начале июля. Городок в несколько десятков изб с почтой, церковкой и юртами якутов стоял на длинной косе, продуваемой ледяными ветрами с океана и заволакиваемой густыми туманами; немудрено, что тогдашние охотчане ославились на всю Сибирь своим дурным характером. Население городка составляли начальник порта, семьи нескольких портовых чиновников, почтовый смотритель, агент шелиховско-голиковской компании, миссионер-священник, казаки, несшие караульную службу, и православные якуты. Единственный благоустроенный вид представляла набережная, прочно вымощенная бревнами еще экспедицией Беринга. Остальная часть Охотска утопала в грязи.
К половине июля переселенцы с кладью были погружены на три новых корабля, только что построенных компанией. Накануне отплытия Резанов в последний раз обошел суда, проверяя наличность груза и опрашивая монахов и переселенцев, нет ли у кого претензий насчет помещения или пищи. Но все оказались довольны.
Когда на обратном пути он зашел в контору компании, Шелихов дал ему прочесть письмо, только что написанное не так давно назначенному новому главно управляющему Русской Америкой, Александру Александровичу Баранову, которого Григорий Иванович очень расхваливал.
– Большая находка для нас, золото – не человек, – не раз говорил он Резанову. – Есть грех: без баб и вина жить не может, но головы не пропьет, положиться на него можно, закрыв глаза, и честности удивительной.
В этом письме Шелихов наказывал Баранову оказывать «нашим дорогим гостям монахам, посылаемым к нам повелением самой государыни», всякую ласку и внимание, также отнестись с отеческой заботливостью к переселенцам, построить для них поселок с удобными домами и широкими улицами, расходящимися по радиусам из центральной площади, которую приурочить для народных гуляний, вообще обставить жизнь новых жителей Русской Америки так, чтобы они научились жить опрятно, красиво, а не по-свински, как они привыкли жить в России. Преподав ряд других заботливых наставлений о посылаемых, Шелихов заключал письмо обещанием, что труды Баранова найдут должную оценку в Петербурге. Резанов понял, что письмо было написано не без расчёта произвести впечатление на него.
– Ну как? – спросил Шелихов, когда он вернул ему письмо.
– Что ж, чудесно, – похвалил тот. – Можно только порадоваться, что гости компании в столь заботливые руки попадут.
На следующий день после пышной обедни в сослужении местного священника и своих иеромонахов, и иеродиаконов, вероятно единственной на веку маленькой охотской церкви, и торжественного молебна с многолетием царствующему дому, владельцам компании и Резанову, архимандрит Иоасаф тепло поблагодарил его за заботы о духовной миссии, и весь городок направился в порт проводить отъезжающих. Когда, подняв паруса, корабли стали отваливать, грянул портовый единорог, и весело заговорили церковные колокола. Охотск торжественно провожал первых переселенцев, посылавшихся правительством для колонизации Русской Америки, факт, свидетельствовавший об официальном признании нового края Екатериною, как частью ее державы. Вслед затем, в сопровождении нанятого казачьего конвоя, Шелихов и Резанов налегке поскакали в обратный путь.
По возвращении их в Иркутск, помолвка была объявлена официально, и начавшиеся по этому поводу пиры тянулись вплоть до свадьбы. Но безделье шло об руку с делом. По утрам Григорий Иванович вводил Резанова в дела фирмы в расчете на то, что будущий зять станет представителем компании в Петербурге и ходатаем пред императрицей по ее делам. А Резанов, успевший понатореть в канцелярском деле, с своей стороны давал практические советы организационного характера, которые сейчас же приводились в исполнение. Существование компании, ведшей дела по старинке, было оформлено, был избран совет директоров и созвано первое собрание их с участием Резанова, нанят отдельный дом для конторы, куда из разных закутков перевезли переписку и отчетность фирмы. И вот теперь, в начале июля, весь сановный и купеческий Иркутск съезжался на пышную свадьбу в соборе.
Необыкновенно чинное и растянутое торжество службы омрачилось необычайным случаем, надолго запомнившимся в Иркутске. Когда новобрачным подали свечи, свеча невесты вдруг погасла – вероятно от сквозняка или порывистого дыхания взволнованной Ани. По местному поверью это значило, что невесте долго не жить и что умрет она первой. Потом, только поправили беду, как вдруг погасла и свеча жениха. Тут уж все переглянулись, и по собору пошел взволнованный шёпот:
– Ай-яй-яй, как не хорошо! Не к добру, не к добру!
За роскошный свадебный стол, к которому прошен был весь город, сели под этим тяжелым впечатлением. Но рекой полившееся шампанское быстро подняло настроение, по сибирскому обычаю пошло срывание скатертей со всей посудой со столов под гром полкового