Донна Игнация вспомнила, но другое – как перед обедом она сама же выложила всю историю своего замужества. Снова руки всплеснулись.
– Ай-йи, ай-йи! Мы, мы! Мы оба католики, а он схизматик! И женатый! Нет? Все равно, у них гаремы! Кончу в гарем! Иезус, Иезус Мария?
– Да какие там гаремы, ну тебя совсем! – досадливо отмахнулся комендант и чуть не оборвал сонетки, дернув ее изо всей силы. Вбежала любимая горничная Кончи – Лина, обожавшая свою госпожу.
– Синьориту сюда, живо!
Лина выскочила опрометью. Следом явилась Конча. Она представляла себе, как должно быть велико волнение родителей, но такого ужаса вообразить себе не могла. Отец выглядел стариком, мать была олицетворением крайнего отчаяния. Страшно стало жаль их. Но через это надо было пройти.
– Ты что? А? – встретил ее грозный окрик отца.
– Я? – в наивном недоумении изогнулись брови и губы сложились бантиком. – Я ничего!
– То есть, как это ничего? – загремел комендант. – Так почему ж русский синьор руки твоей просит?
– Ах, просит? Я согласна.
Мать всплеснула руками.
– Она согласна! И так сразу!
– Нет, совсем не сразу, – обиженно возразила Конча. – Я люблю его очень давно. Отец взмахнул длинными руками, как мельница крыльями.
– Она его любит очень давно! Да как ты…
Надо было положить конец обоюдной муке.
Постой, папа! Я представляю себе все, что говорится в таких случаях. Это длинный путь и мучительный для вас и для меня. Давайте сразу. Я люблю синьора де Резанова с первого дня его приезда. И я или выйду за него, останусь любящей дочерью и буду часто приезжать к вам, или вы меня потеряете: я уйду в монахини. Клянусь, это мое твердое решение! И ты, папа мио, не сможешь запретить мне это, потому что ты «Эль Санто», и что скажут отцы, если «Эль Санто» запретит своей дочери посвятить себя Богу!
Мать только простонала в ответ, а отец так и присел в кресло, точно под тяжестью страшных слов дочери.
– Ну, дочка, спасибо! – поклонился он. – Уважила старика отца! За всю нашу любовь вот какую ты тонкую философию подвела, забыв нас в расчет взять.
Старик всхлипнул, слезы капнули и скатились по морщинам.
Этого Конча никогда еще не видала и снести не смогла. Вся ее «философия» пошла прахом. Она бросилась пред сидевшим отцом на колени.
– Папасито мио, папасито мио, прости, прости меня! Но я не могу, не могу не любить его! Папа мио, мама мио, поймите! Ведь другого такого случая у меня никогда не будет! Я уже ослеплена блеском той жизни, куда он меня поведет. Как после этого могла бы я жить тут и выйти, как всякая другая, за одного из наших незначительных женихов! Ведь я необыкновенная и очень честолюбива. И вот, простите меня, я твердо решила: выйду за моего избранного, или вы меня совсем потеряете. Я люблю его, я люблю его!
Слова ее прерывались рыданиями. Синьора Игнация разливалась уже во весь голос. Лина, подслушивавшая за дверью, не выдержала и вдруг пронзительно взвыла.
Такого скандала стены комендантского дома еще никогда не слыхали.
Синьор Аргвельо вдруг встал, отстранив Кончу.
– Ступай к себе, – приказал он. – Я пришлю к тебе твоего духовника образумить тебя.
Он быстро вышел.
Совещание отцов с губернатором уже кончилось, приведя к малым результатам. Вопрос о товарах с «Юноны» не поднимался. Дело ограничилось тем, что губернатор выслушал жалобы монахов, сказал им дать ему подробные списки нужных им товаров и инструментов и пообещал переслать эти списки в Мексику с ближайшим пароходом, подтвердив настоятельность нужды просителей.
Разочарованные отцы выходили из покоев синьора Аррильяги, когда комендант торопливо подошел к падре Абелье.
– Беда у нас, – сказал он, отведя монаха в сторону. – Духовная дочь ваша влюбилась, не спросясь у нас, и хочет замуж. Вразумите ее, падре Абелья, посовещайтесь с падре Мартыном, как быть, и поспешите ко мне с женой в залу. А Конча пусть подождет у себя. Монах склонился и отправился исполнять поручение.
Он застал свою всегда жизнерадостную духовную дочь в слезах.
– Дочь моя, – ласково положил он ей руку на плечо, что случилось? Очистите свою душу покаянием. В чем чувствуете себя грешной?
– Грешной? – необычно резко ответила Конча. – Ни в чем! Я полюбила и хочу выйти замуж. Это грех?
– Как сказать, дочь моя, – начал мямлить монах. – Воздержание от брака Господу угоднее брачного состояния. Однако, само по себе желание ваше не представляет греха, если выбор ваш пал на достойного избранника. Назовите мне имя его, дочь моя.
– Синьор камареро де Резанов…
Неожиданный удар грома над самой головой меньше удивил бы падре Абелью. На несколько мгновений он лишился дара слова.
– Дочь моя, вы поразили меня, – сказал он, наконец – Синьор камареро всеконечно прекраснейший человек, но, дитя мое, – ведь он схизматик!
– Слушайте, ми падре, – вскипела Конча. – Раз он хороший человек, я совершенно уверена, Богу решительно безразлично, как он крестится справа налево или слева направо. – Ай-йи, ай-йи, дочь моя! Как можете вы судить за Бога! Ваше суждение очень легкомысленно.
– Я о Боге сужу лучше вашего, ми падре, если вы приписываете ему такую мелочность. Слушайте! Я люблю синьора де Резанова и жить без него не могу! Если мне дадут спокойно за него выйти, я останусь послушной дочерью нашей церкви. И это будет ей на пользу. Если мне не разрешат, я отрекусь от всего, буду всю жизнь думать только о моем избраннике и, если схизматики идут в ад, так и я туда же с радостью пойду, чтобы хоть после смерти соединиться с ним. И этому вы помешать не сможете. И кос вам не видать. Я люблю, люблю, люблю его!
И в полном исступлении она вдруг забарабанила обоими кулачками по столику, стоявшему между нею и монахом.
Падре Абелья отпрянул от нее в ужасе.
– Дочь моя, ради всего святого, опомнитесь. Ваши слова и действия – смертельный грех, за который вас может постичь страшное наказание. Скорее встаньте на колени лицом к распятию и медленно прочтите вслух вот эту «Молитву кающейся грешницы» сто раз, – подал он ей свой требник, раскрыв его на нужной странице. – А я пойду поговорю с вашими родителями.
Конча вдруг приняла смиренный вид.
– Падре Абелья, вы ведь добренький, помогите мне, – кротко взмолилась она. – А я в долгу не останусь.
– Ладно уж, ладно уж, – ответил монах, кладя ей руку на голову. – Молитесь.
И указав великой грешнице на распятие в углу комнаты, совершенно сбитый с толку духовник ее отправился посоветоваться с своим помощником. Ссориться со знатным