– А, насилие? – вдруг взвизгнул немец, подскакивая к Резанову и махая кулаком почти у самого его лица. – Вы думаете, вы все можете? Вы ошибаетесь! Вы могли приказать вашим рабам выбросить мои коллекции в море в Сан-Франциско, но заставить меня лечить вас, если я того не хочу, вы не можете!
– Уберите руку и утрите рот, вы брызжете слюной, – брезгливо ответил Резанов. Прекрасно! Завтра вы получите полный расчет и паспорт. Я также снабжу вас письмом к сибирскому губернатору Трескину на случай вам понадобилась бы помощь в пути. Разговор кончен.
Тон Резанова и его упоминание о письме сразу отрезвили Лангсдорфа.
– Надеюсь, вы понимаете, каммерхерр фон Резанов, – забормотал он, – что…
– Да, я вас отлично понял, доктор фон Лангсдорф. Вы можете идти.
И он спокойно указал на дверь. Немец вышел с поджатым хвостом.
Неожиданная перспектива остаться без лекаря при переезде через Сибирь, особенно через первую, самую глухую часть ее, озадачила, было, Резанова. Но он подавил досаду. «Пустяки, здоровье мое отлично», – подумал он еще раз. «Возьму у Баранова его индейского снадобья против горячки на случай она повторится, и все тут. Проскочу!» Минувшей зимою он схватил на Аляске злую малярию. В благодатном климате Калифорнии она прошла, казалось, бесследно.
Промышленники постарались для Резанова, от которого они много ждали в будущем, и в начале августа «Авось» был готов. Этим временем и вынужденным бездействием Резанов воспользовался, чтобы проредактировать в окончательном виде свой алеуто-русский словарь, составленный в прошлый приезд на Аляску, а также чтобы написать целую пачку писем Конче, которые он передал Баранову с просьбой отослать в Калифорнию при первой же оказии. Наконец, в середине августа Давыдов пришел сказать, что на следующий день можно сниматься. Проведя последний вечер с Барановым, Резанов тепло простился с ним, пообещав передать директорам правления его просьбу об отставке и подумав, что с получением щедрых наград из Петербурга он настаивать на уходе перестанет.
Пока пришли в Охотск, был уже октябрь. «Авось» сейчас же поставили на верфь. Работы по вооружению стоявшей там «Юноны» шли очень медленно. Разбранив Хвостова, Резанов сам стал наблюдать за работами. На это ушла неделя. Потом начались долгие сборы в дорогу. Надо было добыть сорок лошадей двадцать под верх и столько же запасных, а почтовый смотритель уверял, что собрать такую уйму быстро невозможно. Кроме того, надо было запастись провизией на всякий случай на два месяца, нанять кашевара, надежных казаков для конвоя и опытных проводников алеутов. Со всем этим не ладилось, а время шло, и Резанов занервничал. Очень досадно было и то, что ни в Петропавловске, ни в Охотске он не нашел ни ответа государя на свое донесение о намерении наказать Японию, ни других писем. Ясно стало – кутерьма в Европе растет, всем не до него. Надо, надо было торопиться. Тщетно охотчане убеждали Резанова переждать хотя бы до морозов – пока реки станут и дороги, утопавшие уже в грязи, подсохнут. Резанов слушать не хотел никаких предостережений и торопил сборы. Наконец, все было налажено. Резанов сел писать письма в Петербург и прощальные Конче. Зная, как она беспокоится о его здоровьи, он сообщил, что чувствует себя как нельзя лучше, в шутливой форме описал сцену разлуки с Лангсдорфом, уверив ее, что в услугах его больше не нуждается и рад с ним расстаться. Закончил он свое письмо твердым обещанием написать следующее уже прямо из Петербурга и не далее, как через четыре месяца. На следующее утро он сдал пакет агенту компании для отправки в Калифорнию через Аляску, приказал своим людям быстро собраться, и в тот же день длинный караван вынесся из Охотска на быстрых рысях, провожаемый всеми охотчанами, сомнительно покачивавшими головами.
– Ну-ну, что-то Бог даст! Смелый человек!
Был погожий октябрьский день. Быстрая езда, хлест по лицу придорожных веток, окрашенных багрянцем осени, запах свежей воды из часто встречавшихся небольших речек, которые брали вброд, почти не уменьшая все это бодрило, пьянило, как крепкое вино.
Хотелось скакать без устали шибче и шибче, вперед и ходу, – вперед к далеким горизонтам чрез мало меренные пространства, которым казалось нет конца и края. Какой небывалый волчий аппетит появился, когда в первую ночь, после дня такой бешеной скачки, разбили палатки на берегу Майи, и донесся запах жареной баранины с походной кухни. И как сладко спалось под медвежьим одеялом на чуть морозном воздухе. И утром, лишь только загорелся восток, Резанов, крепко выспавшись, выпив чаю и закусив, заторопил: скорей, скорей, вперед, вперед!
И шла опять бешеная скачка вдоль речек и багряных лесов с визгом веток, секших воздух мимо ушей, все больше веселивший. Проскакать так несколько тысяч верст казалось одним наслаждением. Но на восьмой день пути дело изменилось. Пошел дождь. Весь день он лил ливмя, потом началась беспросветная моросейка, тонкой серой сеткой окутавшая все кругом. Удома вздулась и разлилась. Пред бродом чрез нее пришлось в первый раз замедлить рысь. Проводники задумались. Резанов с нетерпением посмотрел на них.
– Ну, чего стали? Вперед!
И он тронул было храпевшую лошадь.
Но его остановили.
– Э, нет, барин, постой, так нельзя.
Двое казаков стали спереди, двое якут сзади, в руки ему дали концы веревок и при помощи их осторожно пробуксировали его чрез бурлившую реку. Выехав на берег, он снова взмахнул нагайкой, и опять пошла бешеная потеха.
Верстах в десяти дальше по Удоме стояла первая на всем пути почтовая станция. Увидав издали стремглав мчавшийся длинный караван, смотритель, казацкий урядник, выскочил с ямщиками якутами, дивясь, что это за путевое безвременье. Шапки наземь полетели, когда важный барин гонит сломя голову с востока в эдакое услыхали, что проезжий – посол самого царя. Смотритель сам оглядел всех лошадей в мыле, взмолился – дал бы генерал хошь два дня передохнуть им. Резанов рассмеялся.
– Два дня! Эка сказал! Два часа дам запас мяса и морошки собрать.
Казаки конвойные мигнули смотрителю: не стоит, мол, спорить, барин вроде, как полоумный, гонит без устали, как черт, в жисть такого не видали. Передохнул, наскоро поел, и снова пошла гоньба вперед, вперед, скорей, скорей!
Резанов спешил проехать, пока лошади не притомились, самую тяжелую часть пути с крутыми отрогами Станового хребта и опасным бродом через Алла Юнн. Чуть не отвесные тропы горных отрогов взяли лихо и, прибавив ходу, понеслись вдоль Ачана к станции и перевозу. Немного не доезжая их, встретили казака с двумя алеутами. Те замахали