После смерти Резанова Баранов оставался правителем Аляски еще 14 лет, в течение которых он стал полновластным властелином ее. Царствуя неограниченно и жестоко, этот «островной владыка» или «железный губернатор Аляски», как звали его в Тихом океане, замирил все туземные племена, уничтожил всех своих личных врагов и своим умением властвовать над дикарями снискал дружбу всех потентатов Тихого океана. Для своей компании он сделал очень много: он дал ей столицу Аляски Ново-Архангельск, оценивавшийся в два с половиной миллиона рублей, построил 24 поселка и форта, несколько верфей, полтора десятка крупных судов, не считая множества мелких, мукомольные, лесопильные, свечные, кирпичные и чугунно-литейные заводы, сделал первые опыты обработки земли на Аляске, завел торговые сношения с Полинезией, Японией и крупной американской фирмой Астора. Пытаясь осуществить мечту Резанова, он придвинулся к самому Сан-Франциско, построил форт Росс при посредстве своего энергичного помощника Кускова, тотемского купца родом, захватившего на крутом берегу океана у индейцев площадь величиною больше квадратной мили, главной целью какового форта было служить плацдармом для постепенного продвижения России внутрь Америки. Кроме того, с ведома русского правительства, Баранов сделал в 1814 году попытку овладеть Гавайскими островами при посредстве немецкого доктора Шеффера, служившего врачом в московской полиции и судовым врачом на компанейском фрегате «Суворов», а затем агентом-комиссионером в компании, оказавшимся при ближайшем знакомстве большим авантюристом. Посланный на «Гавайи» на вооруженном корабле компании «Беринг», Шеффер представил Александру I записку, в которой развил грандиозный план создания на островах, легко захватив их, базы для снабжения русского рынка колониальными товарами. Но не пожелав соперничать с Англией, точившей зубы на Гавайи, правительство Александра 1 оставило проект Шеффера без внимания.
Как результат настояний Резанова в предсмертных письмах к Александру I и к компании, Баранов был осыпан милостями и денежными наградами. Жизнь его постепенно стала много пригляднее. На холме над фортом Ново-Архангельска вырос его огромный дом-дворец с вышкой, где постоянно горел фонарь, служивший до конца прошлого столетия единственным маяком в этой части Тихого океана, – один из тех кулибинских фонарей, которые посылались в подарок японскому императору. Несмотря на большой возраст и мучительную подагру, страсти «железного губернатора» не умирялись с годами, и толстым стенам его дворца нередко приходилось быть свидетельницами диких оргий, которым Баранов будто бы предавался уже не с калюшанками, а с приезжими утешительницами.
Была одна женщина, с которою у Баранова могла бы наладиться прочная семейная жизнь, что возможно спасло бы его от разгула, если бы не разлучил ее с ним знакомый нам иеромонах Ювеналий Говорухин. В то время, как Баранов жил еще на Кадьяке, он, обходя юго-восточный берег Кенайского полуострова на Аляске по направлению к заливу Кука, набрел однажды на мирных индейцев-кенайцев особого типа, встретивших его дружелюбно. Стройные и мускулистые, они гордой посадкой головы и орлиным носом напоминали древних римлян. Вождь их дружелюбно пригласил Баранова в свою избу, угостил и разговорился. За его словоохотливость русские прозвали его Рассказчиковым, а по созвучию его индейского имени с русским, назвали Григорием. Баранов предложил ему дружбу великого русского царя, пообещав, что она защитит его навсегда от обид со стороны всяких иных белых пришельцев. Григорий согласился, предложив скрепить договор вечной дружбы с Россией браком с его старшей дочерью. Баранов объяснил, что в России у него осталась жена. Григорий возразил, что это ничего: великому русскому нануку (вождю) надо иметь местную жену. Дочь была позвана и предстала пред знатным русским гостем в наряде из белой лайки, красиво облегавшей ее стройную фигуру. На вид ей было лет семнадцать. Она была очень привлекательна своеобразной красотой и грацией и очень понравилась Баранову. Он обещал подумать. Выяснив в ближайшие месяцы, что прочный союз с Рассказчиковым может оказаться очень полезным, Баранов съездил за его дочерью и привез ее в свое Кадьякское жилье под именем Анны. Они взаимно привязались друг к другу. В 1797 году Анна Григорьевна родила сына, окрещенного Антипатром по имени святого, чья память приходилась на день рождения мальчика – 29 апреля. После его крестин, мать тоже пожелала принять веру мужа и сына. Ювеналий отказался ее крестить, сказав, что она живет с женатым мужем в грехе. У Анны Григорьевны родилась еще дочь, названная Ириной. Наконец, страх, внушенный ей Ювеналием и другими монахами, заставил ее набраться решимости объявить мужу, что она решила принять русскую веру и поэтому разделять с ним ложе больше не может. Баранов не стал насиловать ее волю. Молодой красавице было в то время всего двадцать два года. Она осталась на Кадьяке, а Баранов навсегда поселился в Ново-Архангельске, продолжая помогать своей жене. Когда до него дошла весть о смерти каргопольской жены, он подал прошение на высочайшее имя о разрешении ему усыновить детей. Разрешение было дано, причем в указе об этом мать детей была названа «принцессой кенайской», что предусматривало для них возможность поступить впоследствии в привилегированные учебные заведения в России. Впрочем, позже это право стало принадлежать им естественно с получением Барановым чина коллежского советника, давшего ему потомственное дворянство. Дети переехали к отцу в его новый комфортабельный дворец. Он выписал для них толковую воспитательницу-учительницу, добыл для них клавесин из Новой Англии с помощью приятелей-шкиперов, стал позже выписывать через них же модные наряды для дочери из Бостона. Из нее выросла воспитанная, интеллигентная, религиозная девушка и умелая хозяйка. Под влиянием Ирины Баранов к концу жизни из атеиста, глумившегося над религией, сам превратился в глубоко верующего человека. Он построил церковь в Ново-Архангельске на свои средства, выписал из России священника, о. Соколова, и день освящения церкви назвал счастливейшим днем своей жизни. На то, что все мольбы его об отставке оставались без ответа, он в конце концов махнул рукой, решив, что такова воля Божья.
Между тем, офицеры флота, которым ненавистна была служба под начальством штатского правителя Аляски, продолжали подкапываться под него, возводя на него всякого рода обвинения.
Когда ему пошел восьмой десяток, они возвели на него поклеп о растрате им денег компании, результатом чего явились будто бы огромные вклады, сделанные Барановым в иностранные банки.
В Русскую Америку был командирован на «Суворове» капитан-лейтенант Гагемейстер, командир фрегата, с полномочием проверить денежную отчетность Баранова и принять от него должность. Когда Гагемейстер предъявил Баранову свои полномочия, старик понял, что его считают вором. Сильный сердечный