В бессознательном состоянии я была доставлена в Вену. Неделю я пролежала в лихорадке. После выздоровления я поехала к моему отцу, чтобы попросить его похлопотать о разводе. При слове «развод» он указал мне на дверь. Я поехала в Берлин, чтобы обратиться к помощи адвоката, но с первых-же шагов, в какое бы общество я не являлась, я везде встречала людей, родственных по духу графине Телеки. Я стала казаться сама себе, кем-то случайно позабытым остатком средневековья. Меня охватила страсть к современному. Я остригла свои роскошные волосы, не носила больше корсета, являлась в мужском костюме на вечера художниц и писала о женском вопросе. Не прошло года, как я начала выступать на публичных собраниях.
На премьере «Гедда Габлер» я познакомилась с Dr. Раппартом. Несколько дней спустя я слышала его на одном собраний социал-демократов. Затем он пришел ко мне. Первым делом он во имя моей женственности, во имя высокого призвания женщины, созданной для счастья мужчины, начал умолять меня отказаться от этой беспорядочной жизни. Он утверждал, что я поступаю против своей природы; некоторых это может удовлетворять, но не меня. В начале, отстаивая наше дело, я пыталась ему возражать, но он так безошибочно понял меня, что я чувствовала себя, как ребенок, которому делают выговор за его шалости.
Во время третьего визита он попросил меня быть его женой. Несмотря на то, что я научилась его любить, я дала ему отставку. Но куда бы я не приходила, везде я слышала о нем. Весь Берлин увлекался им, народным трибуном, будущим государственным деятелем. Во время одного парада под Липами я видела, как многотысячная толпа народа приветствовала его. Я слышала, как рабочие рассуждали между собой, что для этого человека в жизни нет ничего более дорогого, чем его высокая миссия, и я знала, что для него еще было самым дорогим. Но у меня не было больше мужества; я чувствовала, что мне не суждено изведать счастья, так как я сомневалась, могу-ли я быть матерью.
Затем наступили ужаснейшие дни, которые я когда-либо пережила. Я решила умереть и приняла морфий. Меня отвезли в клинику. Когда я пришла в сознание, я закричала от боли, поняв, что все было напрасно. Но он стоял рядом и склонился надо мною. Врачи оставили нас одних, и тогда тогда, как ветром, сдуло мои последние силы, я заплакала и припав к его груди рассказала ему обо всем. Я умоляла его разрешить мне уехать, но он ни на один день не оставил меня одной. Чтобы утешить меня, он рассказывал в то время такие вещи, в которые он сам не верил. И в конце концов я поняла, что, если для меня в этом мире еще возможно счастье, то только с ним.
Я обвила руками его шею и подставила лицо его поцелуям, хотя мне и казалось, что я себя бесконечно унижаю.
Мы обвенчались; он настоял также на церковном венчании. Я его хорошо понимала, но не решалась возражать ни слова. А теперь…»
Княгиня быстро поднялась, прошла в соседнюю комнату и вынула из колыбели маленького, розового, голубоглазого социал-демократа, который уже мерил серьезными взглядами молодую баронессу, тоже поднявшуюся со своего места.
«Теперь пойми мое счастье!»
Баронесса улыбнулась.
Жертва искупления
«Прошу тебя, не спрашивай, как я дошла до такого положения. Разве тебя это может интересовать? Завтра ты будешь смеяться надо мной; я знаю это. Ты доведешь меня до слез. Не лучше-ли для тебя, если я весела».
И белокожая, изящная и красиво-сложенная баварка с густыми, иссиня-черными волосами, дрожа, склонилась к нему и поцеловала его в губы, в полузакрытые глаза, стараясь отвлечь его от прежних мыслей. Но ничего не помогало. Он скорчил брезгливую гримасу, которая наполнила все ее существо холодом. Он избегал ее ласк, отталкивал ее. Он сделал ее совершенно беспомощной, так как в этом мире ее собственностью было только ее тело, и больше она ничего не имела.
Он-же был человеком, не обуреваемым страстями, но тонким гурманом, для которого природа и Бог не могли создать ничего вполне удовлетворительного. Во всем он хотел чувствовать особый пряный привкус. С ранних лет он узнал все прелести жизни и теперь до глубины души презирал наслаждения, доступные для простых смертных. Его не удовлетворяло, что лишенная человеческого достоинства, красивая девушка так просто и легко грешила, отдаваясь его вожделению. Он хотел втолковать ей смысл того, что она делала, и затем насладиться последним, тихим страданием бедной, потерянной души. Поэтому она ни словами, ни взглядами не могла вызвать его улыбки. Он принял на себя роль проповедника и прямо спросил, не довёл-ли ее до этого голод.
«Нет, нет, насколько я помню, я всегда питалась хорошо. У нас дома три раза в неделю подавалось мясо».
Он предполагал это. При взгляде на нее никому не могла прийти мысль, что она когда-нибудь голодала.
«Но тебя преследовали тяжелые, мучительные сны? Ты пришла сюда, чтобы наслаждаться своею молодостью?»
«Нет. Но, ради Бога, не спрашивай меня больше. Ты сам из Цюриха или ты здесь только проездом?»
«Проездом. Твои родители еще живы?»
«Да. Но они не знают, где я»
«Не знают, что ты в Цюрихе?»
«Нет. Они ничего обо мне не знают».
«Как твое имя?»
«Марта».
«Марта? Так, так. В этом мире много Март. Я уже знал прежде, что твое имя Марта».
«Если ты будешь когда-нибудь писать, то пиши просто: «Марта». Ты можешь быть уверен, что я получу каждое письмо. Все мои друзья пишут мне «Марта».
«А твоя фамилия?»
«Я не скажу ее, если ты даже приставишь к горлу нож. Я допущу скорее убить себя, чем произнесу здесь имя своего отца».
«Как ты попала сюда?»
«Я расскажу тебе это в другой раз. Только не сегодня. Прошу тебя».
«По всей вероятности дома было много работы? Ты должна была рано вставать и чистить лестницу?»
«Я всегда работала с удовольствием».
«Правда? Поздравляю. Здесь-же по крайней мере все-таки приятнее.»
«Зачем ты говоришь так. – Я расскажу, что привело меня сюда. Мне кажется, ты жалеешь меня.