Тогда он пробормотал: докажи, что ты меня любишь. Я спросила, чем я должна доказать; он ответил: я сама отлично знаю, так как я больше не ребенок. Но я кокетка и играю с ним; ему довольно этого, он не хочет оставлять себя в дураках.
Всю ночь я не могла спать и думала, чем я его обидела. Так как он сам не хотел мне объяснить причины, я решила спросить об этом Цили. Но я не хотела рассказывать ей всю историю. Никто ничего не знал о нашем знакомстве, и я хотела, чтобы до самого обручения оно оставалось в тайне. О своей матери он рассказывал, что однажды ее здоровье очень пошатнулось, но затем она снова начала поправляться.
После обеда, гуляя с Цили под руку, я спросила ее, приходилось ли ей когда-нибудь любить, Подумав немного, она ответила: да. Я спросила, что она при этом делала. Она ответила, что мыла ноги в горячей воде. Помогало-ли это? Да, ответила она. Делала ли она еще что-нибудь. Нет, больше ничего. – Я хотела расспросить ее о подробностях ее любви, но она засмеялась и сказала, что это частное дело.
Вечером, когда он меня провожал, я сказала, что теперь я знаю, Цили объяснила мне все, он должен подождать до завтра. И так завтра, сказал он и поцеловал меня на прощанье. Весь вечерь я дрожала в страхе, чтобы мать ничего не заметила. Если бы все расстроилось! Когда они заснули, я в одной рубашке пробралась в кухню. В печке еще был огонь. Я налила полный котел и забралась в него с ногами. Во мне проснулись какие-то новые ощущения. Ты не поверишь, но я дрожала и тряслась от радости и думала только о нем, о том, что он скажет, когда увидит мое превращение. Тихонько я пробралась обратно в кровать и заснула так сладко, как никогда в жизни.
Но на другой день меня ждало страшное разочарование. Сперва мы крепко обнялись и поцеловались, так что я чуть было не заплакала от счастья, затем он пригласил меня к себе, но я ответила: он, ведь, знает, что я должна спешить домой. Тогда он назвал меня глупым животным.
Это заставило меня в ближайшее воскресенье отправиться к гадалке. Как и Цили, я не хотела рассказывать ей о нашей любви, но в пять минут она сумела из меня все выведать. Тогда она сказала, я должна идти с ним и разрешить ему все, что он будет делать; этим я докажу ему свою любовь. Я спросила, что стоит ее совет, и она спросила, сколько у меня с собой денег. Я ответила: двенадцать марок и пятьдесят пфеннигов. Прекрасно, сказала она, обыкновенно я беру двадцать, но с меня она удовольствуется и тем, что я имею. Она просила заходить к ней в другой раз.
На следующий вечер я одетой легла в постель. Я сняла только башмаки. Когда пробило одиннадцать, я осторожно спустилась вниз. Он ждал меня у входа, обнял и поцеловал, и мы пошли к нему на квартиру.
Через час он провожал меня обратно; честное слово, я не могла понять, почему он был так счастлив. Я думала: мужчина испытывает особое наслаждение, если он убедится, что его любит девушка.
С того времени я стала его любовницей. Уже через неделю он сказал: если ты меня действительно любишь, ты не должна оставаться у твоих родителей. Если мясники поймают меня у входа, мне будет плохо.
Ночью я вынесла свои вещи. На другой день в мастерской я сказала, что у меня болит голова и пошла искать комнату. Я нашла комнату с кроватью и двумя стульями. Вечером я не вернулась домой.
В воскресенье пришел мой отец. Он спросил, работаю ли я в мастерской. Я ответила: да. Затем он спросил, кто мой любовник. Я ответила: бей меня, сколько хочешь, я никогда не скажу, тебе этого. Он сказал, что он позовет полицию. Я заявила, что я не боюсь ни полиции, никого угодно. Тогда он упал на кровать и зарыдал; мне казалось, что в нем все переворачивается. Затем он встал, посмотрел мне в глаза, дал мне пощечину и ушел.
С тех пор я его больше не видела.
Мой любовник приходил ко мне каждый вечер. Здоровье его матери ухудшилось, поэтому он отказался от своей квартиры, чтобы иметь деньги на лекарства и врача. Иногда, когда ему не хватало, я давала ему из своих, но у меня было немного, так как каждый вечер я должна была готовить ужин для нас обоих.
Вначале он хотел познакомить меня со своею матерью, но затем отказался от своего намерения. Она была так слаба. Он боялся, что радость и волнение убьют ее на месте.
Однажды, когда ушла мастерица, Рези и Цили заговорили о девушке, у которой родился ребенок. Я спросила, разве она не была замужем. Они сказали: нет. Тогда меня охватил ужас, мне сделалось дурно, и я ушла домой. Я проплакала до самого вечера. Я никогда не предполагала, что можно иметь ребенка, не будучи замужем. Когда я сказала ему об этом, он назвал меня дурой и заявил, что у нас ничего не может быть. Но с того дня я не могла ни на минуту успокоиться.
Его принципал послал его сюда в Цюрих. Когда мы сидели в поезде, в купе вошла какая-то девушка. Сперва она села в противоположный угол, но, заметив моего любовника, метнула на него огненный взгляд и пересела напротив. Она рассказала, что получила место кельнерши. Она была так затянута в корсет, что даже у меня не хватало дыхания. Ее ноги ни минуты не могли оставаться в покое, она обмахивалась платком, от которого пахло, как из зверинца. Ее глаза готовы были выскочить на лоб. Она обменивалась таинственными взглядами с моим любовником, но я не понимала их значения. Иногда она смотрела на меня и тогда мне становилось страшно стыдно. На мне было старое, выцветшее платье, на голове серый платок, а ноги я старательно прятала под скамьей, так как башмаки были спереди порваны. На ней-же были светло-желтые, совершенно новые ботинки на шнурках с золотыми пуговками. Ее платье было так узко, что ясно обрисовывались контуры ее колен. На коленях она держала ридикюль с конфетами и флаконом вишневой воды. Она предложила мне попробовать.
Я не хотела, но мой любовник сказал, что я не должна