Ночью я неожиданно проснулась от страшного крика, который никогда не забуду. Я вскочила с постели и дала ей воды. Она выпила целую бутылку. Ей приснился кошмар. Утром, когда я умывалась и одевалась, она рассказала свой сон. – Лишь только она закрывает глаза, рассказывала она, она видит какого-то старика. Впервые он пришел во время ее первого приступа, когда она лежала без сознания. У него огромная лысина, большие оттопыренные уши, серая коротко-остриженная борода и маленький, сморщенный нос. Его грудь напоминает грудь ребенка, и его тонкие брюки протерты на коленях. Он всегда носить цилиндр и черный фрак и стучит палкой, на которую опирается. Его лицо имеет такое отвратительное выражение, что в жилах стынет кровь. Он сразу-же назвал себя ее женихом, через четырнадцать дней он сыграет с ней свадьбу. Каждый раз он ее целует; она упирается локтями и коленями, но он так крепко сжимает ее голову, что она должна переносить его поцелуи.
В последнюю ночь он хотел взять ее с собой. Рудольф бросился защищать ее, но старик ударил его палкой по глазам. Затем он нагнулся к ней. Она ясно чувствовала, что она лежит в кровати. Все ближе и ближе видела она его слезящиеся, красноватые глазки и его желтое лицо с темными пятнами. Когда она почувствовала под головой его тонкую, костлявую руку, она вскрикнула. – «О, Рудольф, я больше не увижу тебя, я больше не увижу тебя!»
Когда я спустилась вниз, Рудольф стоял у отца в лавке с опущенной головой, но во всей его фигуре было столько мужества и силы, столько выражения любви, какого я никогда еще не видела. Он хотел подойти ко мне, но я как можно быстрее побежала в школу.
Два первых урока прошли в каком-то тумане. Перед моими глазами все время стоял этот ужасный старик, склоняющийся над моею сестрою.
Затем у нас был урок немецкого языка, тогда мысли мало-помалу вернулись ко мне. Учителем у нас был дряхлый, но очень добрый старик. Каждый урок мы, все пятнадцать учениц, по очереди читали ему один и тот же текст, и он хвалил каждую. Он не мог только переносить, если наши юбки были слишком коротки и в косы мы вплетали пестрые ленты. Тогда он называл нас кокетливыми дурами. Мария Гемман, когда он однажды высказался по поводу ее платья, возразила, что она совершенно не виновата в том, что у нее такие длинные ноги. Тогда он забрался за свою кафедру, поднял крышку и в течении пятнадцати минуть не показывался наружу.
Это смерть, – думала я. Смерть хочет ее похитить. Тогда я решила сразу же по окончании уроков отправиться к доктору и спросить его может ли Клара поправиться. Меня что-то мучило, этого чувства с тех пор я никогда больше не испытывала, но тогда мне казалось, что мне будет плохо от боли. Я чувствовала то, что должна бы была чувствовать на месте Клары. Я переживала ее тоску о Рудольфе и ее ужас перед стариком. Ты злой дьявол без сочувствия и любви, – подумала я про себя; Клара волнуется, потому что не видит его, ничто не может ее больше встревожить, если он придет к ней, она вероятно успокоится. А если она должна умереть, если она умрет, не простившись с ним! Затем я подумала, что старик не имеет на нее никакого права, только Рудольф может ее целовать. Старик, думала я, это – смерть, Рудольф-же жизнь. Когда Рудольф будет там, старик не решится приблизиться к ней. А если старик все-таки должен ее получить, то не все равно-ли, увидит-ли она перед этим еще раз Рудольфа или нет.
В двенадцать часов после окончания уроков я побежала к доктору; книги я оставила в школе. Вероятно, я выглядела очень странно; он притянул меня к себе и сказал: он уже давно знал, что ее нельзя спасти; его помощь совершенно бесполезна, я не должна плакать, она уже теперь там у Бога. – Из моих глаз полились слезы. – Я сказала, что я хотела только спросить его. Он ответил, что ее состояние может улучшиться, но что оно безнадежно.
Теперь я знала, что я должна была делать.
Боясь, что ужасное свершится и она не успеет увидеться с Рудольфом, я побежала домой, но застала Клару в обычном положении, прекрасной, как роза, в полном цвету. Всхлипывая, она начала меня умолять: «Впусти его ко мне, Леония. Прошу тебя, впусти его ко мне». Я ответила: «Сегодня вечером». Тогда она обвила мою шею руками, поцеловала меня и так крепко прижала к груди, как если бы это был ее Рудольф. Я же думала о докторе, о том, что он сказал, об ужасном старике. Не выпуская меня из своих рук, она прошептала мне на ухо: «Но ты оставишь нас одних». Я ответила «да», затем пришла сиделка с супом для Клары и позвала меня в столовую.
Но не успела я сесть за стол, как внезапная мысль прорезала мой мозг. Еще вчера она сказала, что я должна оставить их одних. Хотя я еще ходила в школу, я уже знала о жизни вполне достаточно, чтобы понять, чего она хочет. Меня бросало то в жар, то в холод. Нет, подумала я, ты не должна этого делать. До сих пор Клара была порядочной девушкой, а если это совершиться, она утратить свою честь.
Тогда я вспомнила старика, который хотел ее изнасиловать. Затем я думала, что в конце концов она должна умереть – умереть, не познав той любви, которую познают все замужние женщины. Я подумала, что Бог, в сущности говоря, поступает очень жестоко. Едва-ли какая-либо другая девушка была настолько создана для любви, как моя сестра.
В час дня у нас был урок для подготовки к конфирмации. До начала занятий я гуляла по коридору с Марией Гемман. Мальчики, у которых быль урок вместе с нами, стояли в стороне и глядели на наши ноги. У Марии