Женя нагнулась за ведром, чтобы посыпать золой, как велела бабушка. В полумраке ямы сверкнули монетками глаза. Круглые и серебристые.
«Да нет же, – вздрогнула Женя. – Это и есть монеты, высыпавшаяся из кармана мелочь».
Глаза притаившегося существа моргнули, а Женя попятилась.
Она отказалась от компота и приметила себе укромное местечко возле забора. Но осеннее солнце испепелило страх, подбросило дюжину объяснений. Ведомая любопытством, а не нуждой, Женя скользнула в кирпичную будку. Медленно подошла к сколоченному из вагонки помосту.
Представила, как ее волосы, пусть они и короче, чем у сказочной принцессы, попадают в дыру, а житель норы начинает по ним карабкаться.
Женя прикусила язык.
Глаза по-прежнему были внизу, два тусклых огонька. Она различила смутный силуэт, по плечи погруженный в зловонное болото.
– Ты кто? – спросила Женя осторожно.
Под глазами распахнулась широкая пасть. Ее, вопреки темноте, девочка разглядела отлично. Воронкообразный зев, острые иглы, спиральные витки зубов, торчащих из десен, уходящих глубоко в глотку костяным частоколом.
– Первенец, – промолвило существо.
Поужинав, Женя устроилась на веранде. Расчесывала Барби, изредка посматривая на туалет. Бабушка суетилась у плиты, дед присел рядом, запыхтел папиросой.
– Деда, – произнесла Женя, – а ты встречал духов?
– Кикимору встречал, – ответил дедушка без запинки.
– А на что она похожа?
– На жабу. Бородавчатая вся, губища – во! А одевается как человек, как бабка наша.
Женя слушала, приоткрыв рот. Дедушка продолжил, довольный:
– Я мальчишкой был. В соседней избе беда приключилась: детишки хворают, скотина дохнет. Они моего деда пригласили помочь. Он же священником был, протоиереем. Дед горницу освещать стал, молитвы читать. А нечисть как застонет у него в голове: «Прекрати, прокляну!» Он громче читает. И нам, пацанам, говорит: «Ищите, что спрятано. Коряга быть должна или узелок». Мы за печью давай рыться, в погребе, на чердаке. Нечисть угрожает: «Стой, поп, а не то детей твоих съем».
– Борис. – Бабушка укоризненно нахмурилась. – Что за страсти на ночь?
– Наша Женька смелая! – отмахнулся дедушка, и бледная Женя закивала.
– А что потом?
– Нашли мы кое-что. Куколку нашли соломенную, она в матке лежала.
– Борис, ты что мелешь?! – шикнула бабушка.
– Эх, ты! Матка – это матица, потолочная балка поперек избы. Вот в ней и хоронилась кукла. И пакостничала. Дед ее сжег, а прах во дворе закопал.
– Там? – Женя показала на кирпичную постройку.
– Чего не знаю, того не знаю. Только на следующий день я кикимору увидел. Прямо у калитки. Стоит, значит, на клюку опирается, зыркает недобро. Я ей: «Чур!» И она за забор – хоп! И пропала…
К одиннадцати Барби была готова. Женя оценила старания: кукла наряжена в лучшее платье, и в пластиковых ушах переливаются серебряные сережки. Их Жене мама подарила на Новый год – и младшей сестренке такие же. Хотя сестренка совсем кроха, и мочки у нее еще не проколоты.
– Не бойся, – шепнула Женя кукле.
Под подошвами хрустел гравий. Скулила жалобно Жучка. Каркнули дверные петли.
– Я принесла тебе первенца, – сказала Женя дыре. В выгребной яме заскреблось, и вспыхнули глаза. Ближе, чем Женя предполагала.
– Только отстань от нас, – попросила она. Барби полетела в темноту, плюхнулась на вязкую подушку.
Женя повернулась к выходу. На дверь упала ветвистая тень. Шевельнулись кривые пальцы. Лапа, выросшая из выгребной ямы.
Женя вышла на улицу. Что-то подсказывало ей: бежать нельзя. Она шагала к дому, а по стене сарая ползла изломанная и угловатая тень. Во тьме чавкала сотней зубов голодная пасть.
– Чур, – прошептала девочка, – чур, пожалуйста.
Тень руки потянулась по трещинкам на стене к шее Жени.
Ее осенило. Нужно назвать кикимору по имени. Она столько раз читала эту сказку и заучила имя…
Женя разлепила пересохшие губы:
– Румпель…
Грязная рука заткнула ей рот, отдернула и поволокла к туалету.
Жаворонки
За ужином Замалин сказал своей девушке, что вступает в «клуб пяти утра».
– «Клуб двадцати семи» ты уже профукал, – прикинула острая на язык Марина. – Куда-то же надо вступать. Выгоднее, конечно, в правящую партию, но…
– Я серьезно, – сказал он, накручивая на вилку спагетти. – Богатейшие люди планеты – жаворонки. С нами Ким Кардашьян и Марк Цукерберг.
– А с нами – Илон Маск, например, – парировала Марина, как и бойфренд – сова. – Не продержишься долго.
– Мне долго и не надо, – сознался Замалин. – Недельку помучаю себя. Ради статьи о жаворонках. – Он писал для интернет-портала, популярного среди снобов и хипстеров.
– Бедный мой экспериментатор.
Замалин допил вино и вымыл посуду. Чмокнул Марину в лоб.
– Я на боковую.
– В девять вечера? – удивилась она.
– Кто рано встает – тому Бог подает. – Он козырнул и удалился в спальню.
Телефон вибрировал, журчал и щебетал добрых пять минут, прежде чем Замалин выкарабкался из вязкого сна. Что за черт, кто звонит? Он взял мобилку, вспомнил, тяжело вздохнул и выключил будильник. Октябрь подходил к завершению, еще не рассвело. Полутьма заполняла комнату. Под теплым одеялом, возле горячей и мирно посапывающей Марины, Замалин собирался с духом. Понял, что снова засыпает, и решительно покинул постель.
Уже три года – дольше, чем длились их с Мариной отношения, – он работал удаленно и забыл, каково это – вытягивать себя за шкирку с кровати. Да и прежде «проснуться рано» означало – не раньше семи. Ворча на Цукерберга, Замалин принял душ. Бог подал кофе, вообще не взбодривший. Замалин оделся, зашнуровал ботинки и, завидуя Марине, вывалился из уютной квартиры в неизведанный предрассветный мир.
Первым, на что он обратил внимание, была оглушающая городского жителя тишина. Ни шума машин, ни гомона птиц. С описания тишины он и начнет статью, по-честному выяснив, продуктивно ли вставать ни свет ни заря. В собственном дворе Замалин озирался, будто не жил тут семь лет. Все выглядело так же, как и всегда, но при этом немного иначе. Таинственнее. Или ему хотелось пририсовать поставленной на паузу реальности загадочный ореол.
Микрорайон дрых после трудовых будней. Не было ни дворников, ни собачников, ни гуляк, возвращающихся из центра. Знакомая аллея, озаренная фонарями, вдохновила бы Эдварда Хоппера, любимого художника Марины. Высотки возвышались темными монолитами. Окно на седьмом этаже вспыхнуло и почти сразу погасло. Холод пробирался под куртку. Замалин зевнул, поправил воротник и поплелся в сторону супермаркета. В наушниках запела Дуа Липа.
Замалин трусил под фонарями, проходя сквозь арки в панельных домах, и изредка фотографировал. Закрытый детский садик, опущенные роллеты парикмахерской и продуктового, ржавеющий киоск с надписью «Ремонт