В другой версии сказки сцена угощения составляет целый эпизод.
Потом Варушка [персонаж, заменяющий Ягу в этой сказке. – В. Р.] и говорит:
– Поди садись паужинать, гостьюшка.
Посадила ей паужинать. Налила супу мясного, ну вот она стала суп хлебать – ковырнула со дна, а там попала рука; эту руку бросила под лавку, а Варушка и говорит:
– Ручка, ты, ручка, где ты?
А та:
– В запазухе.
Варушка взяла из запазухи да опять в суп – ей и потчует: «Ешь», – говорит. Анюшка опять незаметным образом вытащила да за окошко и бросила. Варушка и спрашивает:
– Ручка, ручка, где ты?
– За окошком.
Варушка из-за окошка принесла да в суп спустила, да почествовала гостью.
А гостья не заела – она и гостью съела [158].
В контексте высказанных выше наблюдений мотив людоедства обыгрывается в сказке несколько раз. Сначала героиня проникает внутрь дома Яги, что аналогично проникновению в утробу. Далее девушка приобщается к трапезе людоедки и, наконец, в «плохом случае» Яга пожирает ее саму.
Шокирующий эпизод людоедства неоднозначен. Однако совершенно очевидно, что в этих версиях сказки перед нами предстает не бытовая трапеза. За людоедской трапезой духов наблюдает будущий шаман, о чем мы уже знаем. Особая еда является неотъемлемой частью ритуалов инициации. В Австралии «полностью инициированные мужчины пускают себе кровь из вен, разрисовывают ею новичка, а сами пьют ее» [159]; кровь пьют и сами посвящаемые юноши. Эти действия призваны установить особую связь между взрослыми мужчинами (или духами в случае шаманских посвящений) и новичком. Таким образом посвящаемый приобщается к новой группе и обретает новые, недоступные ему ранее силы.
Они [обряды, в которых используется человеческая кровь] могут заключаться в намазывании вновь инициируемых кровью старших мужчин (для этого часто вскрывают вену на руке), или же посвящаемым дают пить кровь. Старшие мужчины тоже намазывают себя и друг друга кровью и пьют ее. Кровь священна; у нее есть тайное название, и она обычно ассоциируется с некоторыми действиями мифического героя. Она дает жизнь, силу и мужество и поэтому необходима неофитам, которым будут раскрыты таинства. В то же время эти ритуалы объединяют, как бы мистически роднят их со старшими, чью кровь они употребили; более того, кровь, используемая во время ритуалов, объединяет неофитов с патронами инициации (героями мифического времени), так как кровь, взятая при подобных обстоятельствах, – это сама жизнь героя или предка, и поэтому выпивание ее приводит инициируемого в мифологический мир [160].
Поэтому можно предположить, что совместная трапеза устанавливает особые отношения между девушкой и Ягой: так Василисе достается часть силы лесной ведьмы. Тот же смысл на глубинном уровне содержит и мотив пожирания [161]. Таким образом, проникновение внутрь лесной избушки и совместная трапеза неизбежны, однако это следует сделать правильно. Финальная же сцена людоедства в сказке – результат неправильного поведения героини. Сказка напоминает нам, что приобщение к тайне всегда рискованно и может обернуться гибелью. Если падчерица приходит в лесной дом, движимая праздным любопытством, не заручившись поддержкой волшебного помощника, если ее «бесстрашие» носит поверхностный, мнимый характер, если она оказывается глуха к увещеваниям родителей и других персонажей, если она сразу, без приглашения, врывается в самое сердце владений ведьмы, другими словами, если эго оказывается перед лицом архетипических сил ослабленным и беззащитным, развязка будет трагической.
В процессе психотерапии архетипический мотив людоедства фигурирует в сновидениях, где пациент может либо сам участвовать в каннибальской трапезе, либо спасаться от преследования дикарей-людоедов. Поедание себе подобных ассоциируется с «самоедством», навязчивым и болезненным самокопанием. Иногда «людоедскими» могут оказаться и несвоевременные интервенции психотерапевта, которые раскрывают негативную сторону отношения пациента к объекту (например, потаенную обиду или гнев на мать) и воспринимаются как преследование, атака, направленная «на самое святое», нарушение табу. С большой вероятностью в этой ситуации потаенная ярость, подобно лесному демону, обрушится на самого аналитика, поднявшего ее из глубин. В то же время образ людоедства можно понять и как метафору анализа в целом, в совокупности его темных и светлых сторон.
Иногда появление в снах образов людоедов указывает на то, что терапевтическая пара (пациент-терапевт) приближается к некой узловой точке в бессознательном, к тому, чтобы обнаружить нерв проблемы. Здесь уместно вспомнить о том, что события в лесной избушке составляют кульминацию сказки о Василисе и схожих с ней сюжетов, так же как сцена пожирания демонами – центральный эпизод шаманских видений. Правильно организованная «совместная трапеза» терапевта и пациента поможет раскрыть, обработать и усвоить новые, ранее недоступные элементы опыта.
Задачи Яги
В череде испытаний, которые претерпевает героиня, осталось еще два: задания, которые дает лесная ведьма, и диалог с Ягой, содержащий вопросы о видениях. Рассмотрим их в том порядке, в котором они представлены в сказке о Василисе.
Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Иван Билибин, 1899 г.
Российская национальная библиотека
Задания Яги встречаются в сказках интересующего нас типа исключительно в сюжете о Василисе. В то же время в огромном числе других сюжетов Яга ставит перед героиней или героем трудные задачи. Здесь есть любопытная закономерность: если Яга дает герою прямые указания и ставит перед ним четкие цели, то речь идет о герое, которого обязательно ждет успех. Можно подумать, что исключение составляют многочисленные сюжеты о «мачехиной дочке», которая тоже получает задания от Яги (Морозко, медведя и подобных героев), однако не справляется с ними. Но эти персонажи вторичны в буквальном смысле слова: они образуют пару с основным персонажем, следуют уже проторенной дорогой и выступают в роли небрежных подражателей. Эта сюжетная ситуация, безусловно, очень интересна, однако требует отдельного рассмотрения.
Ни в одном из сюжетов, где героиня только одна и ее ждет гибель в конце, Яга (или аналогичный ей персонаж) не ставит перед ней задачи. Для лесной ведьмы как будто очевидно, что героиня уже не справилась с предваряющими трудностями и годится только на роль жаркого. Таким образом, сам факт получения задания от Яги свидетельствует об определенном уровне зрелости персонажа, является не только новой задачей, но и своеобразным «аттестатом».
Теперь обратимся к содержанию тех задач, которые ставит перед Василисой Яга. По сюжету ведьма делает это дважды. Первый раз она говорит:
– Когда завтра я уеду, ты смотри – двор вычисти, избу вымети, обед состряпай, белье приготовь, да пойди в закром, возьми четверть пшеницы и очисть ее от чернушки. Да чтоб все было сделано, а не то – съем тебя! [162]
Вторая задача Яги во многом аналогична первой:
– Завтра сделай ты то же, что и нынче, да сверх того возьми из закрома мак да очисти его от земли по зернышку, вишь, кто-то по злобе земли в него намешал!
Обе задачи состоят из двух частей – строго говоря, перед нами не две, а четыре задачи. Первая часть представлена повседневными делами, которые в русском быту выпадали на долю женщины. Вторая часть выглядит сложнее и более «сказочно»: нужно взять четверть (мера объема – чуть больше трех литров) пшеницы или какое-то количество мака и перебрать всё по зернышку, причем в кратчайшие сроки. Выходит, нужно отделить одни зерна от других или съедобные зерна от несъедобного сора. Перед нами задача на кропотливую сортировку, довольно характерная для волшебных сказок. Мария-Луиза фон Франц так комментирует этот мотив:
В сюжете сказки Баба-яга отправляется на боковую, веля девушке рассортировать зерно. Этот мотив можно обнаружить во многих вариациях сюжета о Золушке, появляется он также в античном повествовании об Амуре и Психее. В мифологии подобное задание вполне типично для героини. Отделение «зерен от плевел» – задача на выдержку и бесконечное терпение, в этот процесс нельзя вмешиваться, и нельзя его ускорить. Греческий глагол κρίνω означает «различать, распознавать, разбирать», другими словами, «отличать а от б» [163].
Способность к различению –