Стали царю из того полотна сорочки шить; вскроили, да нигде не могли найти швеи, которая взялась бы их работать. Долго искали; наконец царь позвал старуху и сказал:
– Умела ты напрясть и соткать такое полотно, умей из него и сорочки сшить.
– Не я, государь, пряла и соткала полотно, – сказала старуха, – это работа приемыша моего – девушки.
– Ну так пусть и сошьет она!
Воротилась старушка домой и рассказала обо всем Василисе.
– Я знала, – говорит ей Василиса, – что эта работа моих рук не минует.
Заперлась в свою горницу, принялась за работу; шила она не покладываючи рук, и скоро дюжина сорочек была готова.
Старуха понесла к царю сорочки, а Василиса умылась, причесалась, оделась и села под окном. Сидит себе и ждет, что будет. Видит: на двор к старухе идет царский слуга; вошел в горницу и говорит:
– Царь-государь хочет видеть искусницу, что работала ему сорочки, и наградить ее из своих царских рук.
Пошла Василиса и явилась пред очи царские. Как увидел царь Василису Прекрасную, так и влюбился в нее без памяти [203].
На первый взгляд, посредничество кажется избыточным, ведь ничто не мешает Василисе передать рубашки самой. Однако во многих ритуалах и сказках мы видим подобный элемент. Так, в традиционной русской свадьбе роль посредника между женихом и невестой на первоначальном этапе выполняет сваха или сват, а в день венчания – дружка. Сваха сообщает семье невесты намерение жениха вступить в брак и оговаривает условия, на которых этот брак возможен, а дружка руководит ходом свадебного торжества, символически соединяет молодых (совершает обмен кольцами, выкупает невесту, скрещивает руки молодых, требует, чтобы они целовались, укладывает пару на брачную постель и тому подобное) и оберегает их от порчи [204].
Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». Иван Билибин, 1899 г.
Российская национальная библиотека
В сказке в роли посредника может выступать Баба-яга. В одном из сюжетов Иван оказывается в избушке Яги, куда в облике птицы должна явиться его будущая невеста по имени Марфа Токмановна. Яга прячет героя за печь, потчует явившуюся Марфу Токмановну и в определенный момент говорит: «Вот бы тебе, Марфа Токмановна, женишка-то!» [205] После этих слов Иван выскакивает из своего укрытия и пытается схватить девушку. Невеста-волшебница оборачивается птицей и улетает, оставив в руках Ивана только одно перо, однако в конце сказки все-таки становится его женой [206]. В других сюжетах роль посредника между женихом и невестой играет чудесный помощник, который похищает будущую супругу героя из ее дома [207] (см. напр. «Сказка об Иване-царевиче, жар-птице и сером волке») или проводит с ней первую брачную ночь вместо жениха («Безногий и слепой богатыри») [208].
Иногда опосредующий элемент, который устанавливает некоторую дистанцию между супругами и одновременно способствует их соединению, воплощается не в образе персонажа-посредника, а через мотив особого облика или состояния невесты или жениха на этапе первоначального сближения будущих супругов. В сказках типа «Царевна-лягушка», «Сопливый козел» или «Свиной чехол» герой или героиня первоначально видит своего будущего супруга в измененном облике, скрытого под лягушачьей, козлиной или свиной кожей. Этот мотив указывает на то, что сказочные жених и невеста первоначально принадлежат к двум разным мирам, столь же различным, как мир животных и людей (или мир людей и сверхъестественных существ). На этом фоне фигура посредника совершенно необходима, чтобы ни один из миров не оказался довлеющим, поглощенным или отторгнутым, но произошло их постепенное сближение и взаимное обогащение. Таким образом, из двух элементов должно произойти нечто третье, которое составляет сущность отношений как таковых. Пока противоположности слишком разные, а это третье находится на стадии становления, то есть еще слишком незрело, чтобы выдержать существующее между противоположностями напряжение, отношения должны быть воплощены в фигуре посредника.
Сваты. Николай Пимоненко, 1882 г.
© Краснодарский краевой художественный музей имени Ф. А. Коваленко
Можно сказать, что в терапевтических отношениях роль посредника или проводника берет на себя психотерапевт, а в образах будущих супругов воплощена сознательная и бессознательная части психики. В рамках этой аналогии ткачество предстает как процесс связывания воедино слов, чувств и событий, прошлого и настоящего, происходящего внутри пары «терапевт – пациент» и вне терапевтического кабинета. Драгоценными полотнами могут быть названы интерпретации, посредством которых до сознания доносятся новые содержания, прежде бывшие бессознательными. Несмотря на то что старушка покупает лен, а куколка изготавливает ткацкий стан, истинной мастерицей оказывается героиня. Другими словами, «рабочими» оказываются только те интерпретации, которые создаются в соавторстве с пациентом. Как бы ни был искусен психотерапевт-посредник, он всегда остается на вторых ролях в той драме, которая разыгрывается между сознанием и бессознательным личности, проходящей анализ.
Боярыня-сваха. Клавдий Лебедев, Конец XIX – начало XX века.
© Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Свадьба
Наша сказка, как и многие другие, заканчивается свадьбой, символизирующей синтез, который стал возможен, только когда героиня прошла долгий и тяжелый путь испытаний. Карл Густав Юнг называл свой метод «синтетическим», противопоставляя его психоанализу Зигмунда Фрейда. Можно сказать, что анализу соответствуют те элементы сказки, которые содержат мотив противопоставления, уничтожения, тщательной и кропотливой сортировки, то есть отделения одних элементов от других. Он есть в смерти матери, в тех задачах, которые выполняет девушка в лесной избушке, в сцене убийства мачехи и погребения волшебного черепа. Однако истинной, конечной целью как сказки, так и терапевтического процесса оказывается обретение новой целостности. Целостность, которую обретает героиня, включает в себя нечто архетипическое и чудесное (куколка), старое и оставшееся в неизменном виде (отец), нечто преображенное (старушка вместо матери и мачехи) и нечто совершенно новое (жених, мастерство и царский статус Василисы). Если все эти элементы удалось обнаружить и интегрировать в терапевтическом процессе, терапию, так же как и сказку, можно считать успешно законченной.
Боярышня. (Убор невесты). Иван Куликов, 1911.
Ярославский художественный музей
Наша книга, так же как и сказочный сюжет, выбранный в качестве ее основного материала, подходит к концу. Нам осталось еще раз обозреть сказку как целое, подобно тому, как мы это сделали в начале пути, однако в контексте тех знаний, которыми мы обогатились по дороге.
Глава 9. Еще раз – сказка как целое
В финале книги мне бы хотелось глубже погрузиться в юнгианскую теорию, соотнести сказочный сюжет с теми элементами, которые Карл Густав Юнг выделил в своей концепции личности.
Так же как Зигмунд Фрейд и его последователи, Юнг полагал, что помимо сознательного разума поведением и эмоциями человека движут бессознательные силы, которые древнее и во многих случаях сильнее сознания. Однако в отличие от Фрейда, для которого бессознательное было в первую очередь вместилищем вытесненных, несовместимых с сознательной установкой влечений и аффектов, Юнг полагал, что в психике каждого человека присутствует и другая, не менее значимая область. Эта сфера содержит в себе универсальные, общие для всех людей мотивы, которые проявляются как в индивидуальных снах, фантазиях и прочих симптомах, так и в сказках, мифах, религиозных и магических ритуалах.
Первую составляющую можно назвать бессознательным в узком смысле слова, или индивидуальным бессознательным, а вторую – коллективным бессознательным. Конкретные, имеющие образную форму и доступные непосредственному восприятию продукты деятельности коллективного бессознательного (например, сказки или сны) имеют свой источник в архетипах – абстрактных мотивах, которые сами по себе не могут быть описаны или представлены в виде образа. Несмотря на свою «неописуемость», архетипы имеют