– Откуда они, как думаешь?
– Не знаю. На «диких» не похожи.
– Без соли и котелка на охоте. Смешно.
– Они и не охотились.
– А говорят, восточный лес прошли. Ты веришь?
– Не знаю.
– А нож у него заметил? Лезвие само выскакивает. Я таких еще не видел.
– Мало ли чего ты не видел!
– И закуривают без спичек. Помнишь коробочку с огоньком?
– Может, они из бюро патентов?
– Зачем бежать из бюро патентов?
– Говорят, что никогда не были в Городе.
– Врут, наверное.
– А вдруг забыли?
– О чем? О Городе? О Начале? Об этом не забывают. Не помнят того, чего нельзя помнить? Что им остается?
– Ты прав. И они ищут помощи – это понятно. Только почему они так поздно вспомнили, а то, что есть, забыли?
– Без отца не разберемся.
– Отец учит доверять хорошему человеку. По-моему, мы не ошиблись.
Я открыл глаза и сказал так же тихо:
– Извините, ребята, я не сплю. И вы действительно не ошиблись. Мы помним многое, чего не знаете вы, а то, что есть, забыли. Даже то, о чем прежде всего спрашивают в сумасшедшем доме: какой век, какой год, какой месяц, какой день.
– Вы действительно этого не помните? – спросил Джемс.
– Конечно. Иначе я бы не спрашивал.
– Первый век. Десятый год. Двадцать первое июня. Одиннадцать ночи. В час рассвет.
– Сколько же часов в сутках?
– Восемнадцать.
Первый век, десятый год. Облака ушли три года назад, а здесь прошло почти десять лет. И день и год здесь короче. И планетка поменьше. И город один. А не напортачили ли облака со своим великим экспериментом? Живут люди, по всем статьям люди, а живут не по-нашему.
Пошутить-то я пошутил, а горечь комком подступала к горлу. Не стыдно бы – заплакал, да не хотелось слюни распускать перед мальчишками. Джемс, должно быть, по интонации догадался о моем состоянии и произнес как-то по-своему тепло зазвучавшим шепотком:
– Не огорчайтесь. Память иногда возвращается. У некоторых. Во всяком случае, частично. И у отца вам будет хорошо. А захотите – он переправит вас в Город. Там у нас есть свои люди – помогут.
Джемс ничего не понял, конечно, но дружеское участие его меня тронуло.
– Спасибо, – сказал я. – А далеко ваш дом?
– Часа полтора по реке. Только сделаем небольшую остановку. Нужно встретить одного человека. Кое-что принять, кое-что передать. Люк, смотри: он уже ждет.
Тусклый огонек мелькнул в черном подлеске еще более черного леса. С лодки не видно было ни кустов, ни деревьев – только темные тени над темной водой.
Лодка почти беззвучно подошла к берегу. Чуть-чуть зашелестели кусты.
– Обычно мы привязываем ее и переносим груз вместе с Люком, – сказал Джемс. – Сейчас не будем терять времени. Люк придержит лодку, а ты мне поможешь.
Мы взвалили на плечи каждый по довольно громоздкому, но не тяжелому мешку, легко спрыгнули на берег и начали подниматься по крутой тропинке в гору. Тусклый огонек свечи, должно быть, в таком же самодельном фонаре, как и у Джемса, блиставший метрах в пяти над нами, служил ориентиром.
Вдруг он погас. Голос из темноты спросил:
– Кто?
– Джемс.
– Ветром задуло свечу. Спички есть?
– Сейчас.
Мы уже поднялись на пригорок. Черные кусты окружали нас. Черные листья щекотали лицо. Джемс чиркнул спичкой. Зеленый огонек осветил круп лошади и серый мундир стоявшего рядом мужчины. Лица его я не увидел: фонарь закрывал его – такая же консервная банка без одной стенки, но с разбитым стеклом. Крохотное пламя свечи не прибавило света, но все же позволило разглядеть обшитые кожей серые штаны с золотым лампасом и желтые сапоги стражника.
– Черт! – выругался я по-русски и отступил в темноту.
Полицейский засмеялся.
– Земляк, – сказал он тоже по-русски, – не бойся, не забодаю. – И прибавил уже по-английски: – Твой спутник, Джемс, видимо, принял меня за «быка». Если он понимает по-английски, объяснять, я думаю, не надо. Это единственный костюм, в котором здесь не наживешь неприятностей. Все? – спросил он, приподнимая сброшенные нами мешки.
– Одни лисьи, – сказал Джемс.
– Неплохо. Я тоже кое-что захватил. Мешок муки и два ящика. Кроме консервов, сигареты, вино и разная мелочишка. На дне – пара новеньких «смит-вессонов», автоматические, тридцать восьмого калибра. Патроны поберегите. Они не для охоты.
– Знаю.
Человек с фонарем подошел ближе, раздвинув неправдоподобные в темноте ветви. Лицо его по-прежнему таяло в густом – я судил по сырости – ночном тумане.
– Передай отцу: неплохую тренировочку он придумал для памяти. Возвращается, подлая. Помню теперь не только Людовиков, но и Сопротивление. А сейчас вдруг прорезалась одна дата: сорок первый год, двадцать второе июня. Сверлит, а не могу вспомнить что.
– Начало Великой Отечественной войны, – сказал я.
На мгновение он умолк, потом выкрикнул почти восторженно:
– Когда вступили в войну мы, русские. Верно. На рассвете двадцать второго июня.
– Через час, – сказал Джемс. – Надо спешить.
Он не проявил интереса к уроку истории. Видимо, это заметил и наш собеседник.
– Все сразу не захватишь, – произнес он уже другим тоном, лаконично и деловито.