То был номер «Пари-миди», где Мартин был снят крупно на парижском аэродроме вместе с возвратившейся из США кинозвездой Линдой Танелли. Спускаясь по трапу с трансконтинентального воздушного лайнера, он вежливо поддерживает ее за локоть. Так и засняли их прибывшие для встречи кинозвезды репортеры. Мартин бережно хранил эту газету и хвастливо нам ее демонстрировал. А сейчас все ее шестнадцать страниц легли на стол Стила.
Трудно даже описать случившееся. Вероятно, такое же впечатление произвела бы на нас газета марсиан или венерианцев. С каким благоговейным удивлением Стилы ощупывали ее, рассматривали, перелистывали, даже не прочитывали – выкрикивали шапки и заголовки, рекламные анонсы и подписи под клише. Потом вернулись к снимку Мартина с Линдой. Не только и не столько Мартин заинтересовал их, хотя он и был живым подтверждением моей легенды, наглядным дополнением к ней, как снимок поверхности Луны к сообщению ТАСС о запуске «лунника». Нет, Стила заинтересовал самолет, снятый очень удачно, крупно, с размахом гигантских крыльев.
– Что это? – спросил он.
– Самолет.
Он подумал и понял.
– Значит, вы научились летать?
– Давно. Как и вы. Только вы забыли об этом.
Стал еще раз долго и внимательно разглядывал самолет на снимке.
– Металлическая птица, – задумчиво произнес он. – Просто и гениально. И мне что-то помнится, что-то помнится… – отрешенно прибавил он и замолчал.
– На такой вы и прилетели сюда? – спросил Джемс.
– Почти на такой, – сказал я, не поднимая глаз от стола. – Пожалуй, только поменьше. Сбились с курса в Северной Атлантике над океаном. Вынужденная посадка на воду, ну, и сами понимаете… не гидроплан. Не дотянули до берега каких-нибудь триста метров. А спаслись вплавь, случайно…
Я говорил с наигранным апломбом, стараясь втиснуть в «объяснение» как можно больше непонятных для них слов. Атлантика, океан, гидроплан – все это должно было ошеломлять своей загадочностью и удерживать от опасных для нас вопросов. Хорошо еще, что никто не спросил о судьбе экипажа и остальных пассажиров: мне становилось все труднее и труднее врать. Душевное состояние Стилов было живым укором моей «импровизации».
– Трудно будет, должно быть, добраться обратно, – с какой-то новой теплотой в голосе произнес наконец Стил.
– Трудно – не то слово.
– Боюсь вас огорчить.
– Понятно, – сказал Зернов.
Презирая себя, я сквозь зубы пояснил, что шансов на возвращение у нас действительно почти нет. Построить судно, способное пересечь океан при отсутствии средств и необходимого опыта, едва ли возможно. Пытаться это сделать на лодке или на плоту рискованно. Регулярные воздушные рейсы в этих местах не проходят, иначе бы жители Города видели самолеты. Но если даже – один шанс на миллион – такой самолет и появится, то где он сядет? Для посадки нужны специально подготовленные площадки. Допустим даже и такой случай: самолет все же сел где-нибудь в поле или на другой свободной площади с твердым грунтом, то как сюда доберутся участники перелета? И не сюда, конечно, а в Город. И как их примут там; не придется ли им помогать, вместо того чтобы рассчитывать на их помощь?
И тут внезапно открылось нам одно из «белых пятен» на карте Стила. За девять лет в Городе выросла активная подпольная оппозиция. Кому? Правительству невидимок? Отчасти, но не персонально отдающим приказы, а режиму вообще. Духу власти. Духу рабства и рабовладельчества. Обскурантизму. Подавлению человеческого достоинства. Я перечисляю здесь в нашем понимании наши вопросы и ответы Стилов, но, честно говоря, во время разговора мы мало что выяснили. «Я и раньше предполагал это, – сказал потом Зернов, – даже не сомневался. Смоделировав классовое общество, облака не смогли предотвратить классовую борьбу». Но бывший журналист Стил, не изучавший марксистско-ленинскую социологию, объяснял все иначе. Технический прогресс, последовавший за Началом, не породил безработицы, а, наоборот, создал широкий рынок труда.
– Сколько заводов и фабрик работало в Городе в дни Начала? – спросил я его.
Этого он не знал. Но знал другое: действовавшие заводы вскоре не смогли удовлетворить растущие потребности населения.
– Начался век изобретательства, – сказал Стил. – Изобретали все: от велоподставок до стеклянных ламп. Улицы и квартиры лишились света: энергии единственной электростанции хватало только для нужд промышленности. Открыли светильный газ и газовое освещение. Возникли свечные фабрики. Отсутствие телеграфа породило мощную организацию посыльных. Новорожденные конюшни требовали конюхов и кучеров. Предприимчивые люди ловили диких лошадей и создавали конные заводы. Как сыпь, по Городу расползались ремонтные мастерские. Чинилось все, от посуды до экипажей. Все требовало рабочих рук, и шахты пустели: горняки в поисках более легкого и лучше оплачиваемого труда бежали в Город. Вскоре обычный ранее шахтерский поселок Майн-сити превратился в лагерь принудительного труда. Сцены за колючей проволокой, подобные той, которую мы с Толькой наблюдали в горах, стали обычными. Полицейская регламентация усиливалась с каждым годом. Ни построить дом, ни открыть мастерскую, ни продать на базаре ненужный металлический лом стало невозможно без разрешения полиции. Даже прогулка за город, невинный