– Непонятно, – проговорил он, как мне показалось, с какой-то ноткой тревоги.
– А косяки у двери совсем посинели, – заметил Зернов.
Действительно, белые косяки открытой в комнату двери стали неровно синими, причем синева расползалась и темнела.
– А туча не черная, а лиловая, – сказал Мартин.
Посыпались эпитеты:
– По-моему, багровая.
– Дальтоник. Нормальная крышка рояля. Даже блестит.
Мартин почему-то поднес к уху часы.
– Стоят.
Я не успел ответить – что-то ударило меня по глазам. Тьма. Черный бездонный провал, в котором исчезло все: и дом, и веранда, и мы сами. А может быть, это погасло солнце? Ведь такой тьмы не бывает даже во сне. И первое свидетельство обострившихся ощущений: стало странно жарко и еще более странно тихо. Даже сравнить нельзя это с тишиной одинокой бессонной ночи. Где-то тикают часы, скрипит пол, капает вода в кране. А здесь какая-то первобытная мезозойская тишина. И неподвижность. Сижу, а тела нет. Не космическая невесомость, а просто высвободившийся из тела дух, если называть духом неугаснувшее сознание. Я сказал: сижу, но это лишь привычный образ – просто ничего не чувствую и пальцем двинуть не могу. Паралитик. А сознание не только не погасло – наоборот, обострилось. Спрашивай, гадай, прикидывай, что случилось. А спросить – голоса нет, да и не у кого: жаркая тьма кругом и беззвучная немота, даже листья в саду не шуршат.
Может быть, это смерть? Может быть, так умирают? Может быть, это уже загробная жизнь?
Глава 2
Где мы?
Загробную тьму вдруг прорезали белые молнии. Она раздвинулась, как еще темные створки экрана только что включенного телевизора. И, как правило, сначала включился звук: я услышал испуганный голос Тольки:
– Кто-нибудь жив?
И тотчас же откликнувшегося Мартина:
– По-английски, Толя. Я рядом.
Я вдруг обрел свободу движения: плюхнулся на пол, как будто из-под меня выбили стул. И странное дело: пол оказался сырым и мягким. Я провел рукой – трава. А затем с такой же телевизионной цельностью – не постепенно, а сразу и полностью – стало видно все окружающее. Зернов и Мартин сидели на поваленном молнией, обуглившемся стволе, должно быть, столетнего дерева, а мы с Толькой ворочались перед ними в росистой высокой траве. Нас окружал лес, но не редкий и живописный, как подмосковные рощицы, а густой и непроходимый, сказочно-дремучий – точь-в-точь тайга где-нибудь подальше от города или поселка. Но пожалуй, все-таки это была не тайга: ни елей, ни лиственниц, ни привычного таежного подлеска, ни мошкары, вьющейся перед глазами. Какие-то не таежные деревья вздымались над нами, закрывая небо. И даже не подмосковные – скажем, ольха или береза, побуревший снизу тополь и даже не липа, которых и под Москвой-то становится все меньше и меньше. Я разглядел знакомый мне по крымским нагорьям бук, широколистый вяз, западноевропейский каштан и клен, такой могучий и древний, каких в подмосковных лесах вы наверняка не найдете. Деревья росли тесно, кучно, перемешиваясь с закрывавшим все проходы подлеском, по-видимому шиповником, но не по-нашему густым и высоким. Он, как искусственно выращенная ограда, окружал нас со всех сторон, не оставляя ни малейшей надежды для грибников или любителей лесных прогулок. Для таких прогулок тут требовался топор.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил я Зернова.
Вместо ответа он задумчиво огляделся, как бы стараясь что-то понять, и вдруг потянулся к часам.
– Идут, – удивленно заметил он. – И пожалуй, это самое непонятное. Помните, когда они остановились? Без четверти шесть. А сейчас без пяти. Простите, Мартин, – он перешел на английский, – я говорил о том, что мы здесь уже десять минут.
– Где это – здесь? – спросил Мартин.
Я улыбнулся: вопрос был точен. Самый нужный вопрос.
– Не знаю, – честно ответил Зернов. – Но для меня, пожалуй, важнее знать, почему мы здесь. Что произошло на даче Анохина? Кто-нибудь рискнет объяснить?
– Может быть, взрывная волна? – предположил Мартин.
– От чего? Ядерный взрыв? Не те симптомы. Даже температура не поднялась. Потом, насколько мне известно, в этом районе нет ни научных, ни промышленных объектов, работающих с веществами такой взрывной силы.
– Ну а если порыв урагана? – спросил я.
Толька фыркнул:
– Где ты его обнаружил?
– А помнишь, как вдруг потемнело? Внезапно и необычно. Мало ли какие бывают стихийные вспышки. Внезапно переместившийся откуда-нибудь смерч…
– Чушь, старик, дремучая чушь. Смерч – это вихревое движение воздуха, поднимающее песок или воду в виде столба. Мы не в Сахаре и не в Атлантике.
– Не придирайся к словам, – отбивался я. – Дело не в терминах. Скажем грубее для ясности: ну, отнесло нас вихрем куда-нибудь километров за сто. За Оку. Леса там дай бог!
– «За Оку»! – передразнил Толька. – Оглянись получше. Ведь это не наш лес.
Я знал, что это не наш лес. Но мне хотелось знать, что думает Толька. А думал он медленно, тем более по-английски. Иногда перебивал себя, подыскивая или спрашивая перевод.
– Как по-английски «ураган»? Понятно. Так вот: с ураганом – глупости. Юрка просто не знает, что такое ураган, как он возникает и как передвигается. Предположить, что мы целехонько перенесены ураганом куда-нибудь за тридевять земель, не могу. Слишком нелепо.
– Почему за тридевять земель? – спросил Зернов.
– А где вы видели такой лес? Под Москвой – где? Я сын лесника, с детства в лесу. Это не сибирская тайга и не Беловежская пуща. И не Мещера, – фыркнул он в мою сторону. – Ничего похожего.
– Может быть, заповедник?
– Заповедник тоже лес, только оберегаемый. И где? На Северном Кавказе? – Он с сомнением оглядел окружавшую нас зеленую крепость – Не похоже. Я в Теберде был и на Военно-Грузинской. Буковые корабельные леса прозрачны, солнцем просвечиваются. А здесь?
Я последовал за взглядом Тольки. Он был совершенно прав: не наш лес!
– И на Америку не похоже, – прибавил Мартин.
Я засмеялся: очень уж нелепой показалась мне эта реплика. Не перенесло же нас за океан моим предполагаемым ураганом.
– Кто знает… – сказал Зернов.
– Ты о чем?
– О Фонтенбло. Ты не бывал под Парижем – не знаешь. В Галлии времен Цезаря были,