Теперь нас встретил оглушительный рев трибун, уже увидевших победителя. Я не оглядывался, я просто знал, что Шнелль оттягивается назад все дальше и дальше, получив, вероятно, не один шлепок грязи от копыт обогнавшей лошади. «Неизвестно, кто еще грязь жрать будет», – вспомнилось мне мое сердитое. Теперь это было известно всем.
Истошный звук колокола, взмах флажка судьи на трибуне возвестили о финише. Я с трудом сдержал рвавшегося вперед Макдуфа, но его уже подхватили под уздцы подбежавшие конюхи. Искра подошла к столбу через несколько секунд, когда я уже стоял, отворачиваясь от нацеленных на меня фотокамер моих собратьев по ремеслу. Бирнс что-то говорил мне, но в шуме окружавшей меня толпы я не слышал, да и, признаться, не слушал: я смотрел, не отрываясь, на взмыленного Макдуфа – по сравнению с Искрой он казался менее уставшим и даже улыбнулся мне, обнажив большие белые зубы. «Чудо-лошадь», «Экстра-класс!», «Лошадь-феномен!» – раздавалось рядом, но я-то с начала скачки знал, что это феномен и чудо, и Бирнс еще раньше это знал, а Фляш попросту был уверен, что иначе и быть не могло.
Первая часть программы была мною выполнена. Оставалась вторая.
Мимо Шнелля, даже не взглянув на него, подошел ко мне полицейский офицер в полной парадной форме: я даже мундир его не видел – только нашивки, аксельбанты, лампасы и пуговицы. Сдержанно поклонившись, он сказал:
– Вас просят в ложу.
Я неуверенно оглядел свой забрызганный грязью костюм.
– Может быть, сначала переодеться?
В ответ он протянул мне платок и расческу:
– Это все, что вам нужно. Пошли.
Глава 17
Аудиенция
С кое-как вытертым лицом и приглаженными волосами я появился в центральной ложе. Собственно, это была не ложа, а лоджия – тенистая веранда с накрытым столом и широченным окном, открывавшим глазу все скаковое поле.
Мой спутник благоразумно остался за дверью, а я вошел и растерялся под обращенными на меня любопытными взглядами. За столом сидело несколько человек – кто в штатском, кто в опереточных галунных мундирах. Судя по обилию золотых нашивок и аксельбантов, высшие полицейские чины. Но хозяин был в кремовом штатском костюме и голубой рубашке без галстука. Я сразу догадался, кто это, по какой-то неуловимой властности, сознанию собственного могущества, которое легко было прочитать и в глазах, и в непринужденной позе хозяина. Я вспомнил описанного Мартином щекастого сержанта в городе оборотней. Нет, описание не подходило. Или это был другой человек, или новая среда и новая роль коренным образом его изменили. Я бы сравнил его с Черчиллем, только что справившим свое сорокалетие. Широкое, пухлое лицо, розовые щеки, сигара в зубах, первые признаки тучности во всем облике – и властность, властность, властность, наполнявшая даже воздух, которым дышали все в присутствии этого человека.
Пауза была долгой. Я молча стоял, не решаясь ее нарушить. И я слишком устал, чтобы чем-то интересоваться. Бойл или не Бойл, пусть разевает рот первым.
– Чья лошадь? – наконец спросил он, не вынимая сигары изо рта.
– Хони Бирнса, – сказал я.
– Я спрашиваю не о тренере.
Я недоуменно пожал плечами:
– Простите. В таком случае не знаю.
– Выясни, – обратился он к галунщику, сидевшему рядом. – Я бы купил ее. – Потом вынул сигару, бережно, не стряхивая пепла, положил ее на подставку пепельницы и полувопросительно, полуутвердительно произнес: – Жорж Ано. Француз?
– Отец француз, мать из американского сектора.
Он кивнул в знак того, что поверил, только поморщился:
– Акцент остался.
– Я говорю с акцентом на обоих языках, – виновато признался я, продолжая играть.
– Приз не получишь: скачки любительские, – продолжал он, пропустив мою реплику, – но можно наградить и по-другому. Что бы тебе хотелось – денег? Должность? Я мог бы перевести тебя в большую газету.
Он уже знал все о моей профессии в этом мире. Тем лучше: пойдем, как говорится, ва-банк!
– Я бы хотел поступить в полицию, – решительно произнес я.
Бомба не бомба, но маленькая бомбочка разорвалась за столом. Вероятно, так посмотрели бы на меня, если б я попросил птичьего молока. Только Корсон Бойл не удивился.
– А почему, мальчик, тебе приглянулась полиция? – спросил он с хитрой усмешкой.
На «мальчика» я не обиделся: карта шла в руки.
– Потому что простой патрульный сто́ит дороже любого служащего.
– А если у служащего текущий счет в банке?
– Мундир патрульного сто́ит чековой книжки.
Корсон Бойл засмеялся, но без насмешки, а дружески и поощрительно.
– Значит, мундир патрульного? – повторил он.
– Не совсем, – расхрабрился я. – С аксельбантами.
Аксельбанты носили только продполицейские.
– Ого, – сказал Бойл, – мое ведомство. Чем же оно лучше другого?
– Выше другого.
– Чем?
– Правом распоряжаться жизнью любого прохожего.
– А ты честолюбив, мальчик, – заметил Бойл. – Впрочем, честолюбие для патрульного не порок. Скорее достоинство.
– Значит, можно рассчитывать на вашу поддержку?
Или я поторопился, или сделал неверный ход, только он ответил не так, как мне бы хотелось.
– К сожалению, даже моя поддержка еще не лицензия на мундир с аксельбантами. В продполицию принимают только сдавших экзамен. А экзамен нелегкий. Даже для победителей гандикапов.
– Я не боюсь.
– Тебя уведомят, – сказал он, уже отвернувшись к окну, в котором промелькнула пестрая группа всадников: начался новый заезд.
Я понял, что моя миссия окончена, неловко повернулся и молча ушел, злой и растерянный. Честно говоря, непредусмотренный экзамен меня пугал. Один неосторожный ответ – и вся затея Сопротивления ставится под угрозу. И не только затея – люди! Хони Бирнс, Маго, Фляш. Да