В окружающую тишину снова ворвалось знакомое монотонное гудение. Зал оживал. Вновь вспыхнули радужные воронки-линзы, и совсем было погасшее золотое пятно слабо осветилось изнутри ровным, будто струящимся светом.
– Ошибка исправлена, – усмехнувшись, сказал Зернов. – Производственный процесс продолжается, линзы горят, дополнительный фактор лежит без сознания…
– Вношу поправку, – перебил я. – Дополнительный фактор уже очнулся.
Мартин тяжело повернулся, неловко шаря руками по полу, потом открыл все еще не понимающие глаза и сел, никого и ничего не узнавая.
– Сейчас спросит: «где я?» – шепнул мне Зернов.
– Где я? – хрипло спросил Мартин.
– На заводе, – с иронической ласковостью пояснил я. – Все на том же, где вы, сэр, сунули голову под приводной ремень.
– Какой ремень? – не понял иронии Мартин. – Я чуть не сдох, а они шутят. Поглядите как следует. Я жив или нет? Руки и ноги целы? Я уже ничему не верю. Глазам не верю, щипкам не верю… – Он ущипнул себя и засмеялся. Но смех был невеселым. – Ведь я себя не видел – ни рук, ни ног. И вообще ни черта, кроме вас: отовсюду – спереди, сзади, сверху, снизу – ваши рожи, как в кривом зеркале.
– Погодите, Мартин, – остановил его Зернов. – Не все сразу. Начнем с пятна.
Мы присели рядом на корточки, готовые выдавить из него все, что можно.
– С пятна? – переспросил он. – Можно и с пятна. Шагнул на эту золотую размазню – и пропал.
– Это мы видели.
– Что вы видели? – обозлился Мартин. – Фокус вы видели. А я действительно пропал, для себя пропал. Растаял. Ничего не вижу, ничего не могу – ни встать, ни сесть, ни пошевелиться, ни крикнуть. Голоса нет, языка нет, и вообще ничего нет, только мысли ворочаются. Значит, думаю, жив.
– Понятно, – сказал Зернов, – сознание не угасло. А потом увидели?
– Да еще как! Весь зал с разных точек одновременно. И вас тоже. Каждое ваше движение – до мелочей. Даже как волосы на голове шевелятся, как губы дергаются – и все искажено, искривлено, изуродовано. Вы руку вытянули – она в лопату вырастает. Шагнули вперед – и вдруг сломались, пошли волнами, как отражение в воде. Я плохо рассказываю, но поверьте, мальчики, все это было страшно, очень страшно, – прибавил он совсем тихо.
Но Зернова не удовлетворило рассказанное.
– Попробуем уточнить, – нетерпеливо проговорил он. – Вы шагнули в эту золотую лужу и сразу вошли в состояние умноженного видения.
– Не сразу, – возразил Мартин. – Зрение возвращалось постепенно: окружающее возникало не резко, расплывчато, а потом все ярче, как в проявителе.
– Долго?
– Не помню. Минуты две-три.
– Совпадает, – удовлетворенно сказал Зернов. – Ваше лицо в этих линзах-воронках тоже проявлялось две-три минуты.
– Мое лицо? – удивился Мартин.
– Ваше. Вы видели нас, мы – вас. Вероятно, линзы или воронки – это своего рода телеинформаторы. – Он повернулся ко мне. – Помнишь аналогию с заводом-автоматом? Ошибку их контрольное устройство нашло сразу, вернее, причину ошибки. Лицо на сигнальных экранах – это информация о нарушенной связи в цепи логических действий системы. Так сказать, сигнал о неисправности.
Все, что говорил Зернов, казалось вполне логичным, но очень уж по-земному. Только в этой логически обоснованной картине не хватало одного пункта.
– Для кого предназначалась эта информация?
Зернов ответил быстро, почти не раздумывая:
– Для нас. Сегодня мы – их контролеры. Не случайные, а облеченные всеми полномочиями. Впрочем, и нарушение произошло по нашей вине: Мартин склонен к рискованным экспериментам.
Мартин смущенно рассмеялся:
– Я хотел рискнуть. Думал, найду проход… Мы же ничего не знаем, что здесь творится.
– Кое-что знаем. И кстати, не без вашей помощи. Только в будущем воздержитесь от подобных опытов. Говорю категорически.
– Слушаю, шеф. – Мартин без всякого наигрыша вытянулся по-военному и откозырнул. Он был великолепен в своем золотогалунном мундире, правда, немного помятом в последнем его приключении, но все же невообразимо эффектном.
Мы засмеялись.
– Смеетесь, – обиделся Мартин, – а что все-таки произошло со мной, так и не объяснили. Клиническая смерть с последующим воскрешением? Растворение тканей? У нас на Земле телепередачи происходят менее загадочно.
Зернов ответил не сразу и без прежней уверенности:
– Не знаю, Дональд. Буду знать – объясню.
– А уверен, что будешь? – Это уже вмешался я.
– Уверен. От нас ничего скрывать не собираются.
Пожалуй, я и сам в это поверил. Недаром так легко открывались перед нами и фиолетовые ворота купола, и красные стены цехов. Мы могли идти в любую сторону – вправо, влево, стены раздвигались перед нами даже без заветного «Сезам, отворись». Конечно, нам не гарантировалась веселая экскурсия с безвредными аттракционами: неземная техника эта не была рассчитана на вмешательство человека даже в роли свидетеля-экскурсанта. Возвращение Мартина – удача. А таких удач много не будет. У меня до сих пор побаливает рубец на горле, оставленный жестокой шпагой Бонвиля-Монжюссо. Облака слишком поздно замечают наши реакции. Со сдвигом по фазе. И очень часто за этот сдвиг приходится расплачиваться собственной шкурой. И за знание тоже надо платить, хотя бы участием в опасных аттракционах.
Один из таких аттракционов начался сразу же после того, как мы покинули «цех радужных ям». Красная стена легко пропустила нас сквозь себя, и мы очутились в широком коридоре, конец которого тонул в уже привычном малиновом полумраке. Но странное дело: ощущение тяжести, возникшее в проходе сквозь багровый кисель стены, не исчезло. Тяжесть навалилась откуда-то сверху, пустяковая – каких-нибудь две-три десятых «же» сверх нормы, – но с каждым шагом она становилась все ощутимее, словно в рюкзак, подвешенный за плечи, какой-то шутник подкладывал кирпичи. И с каждым шагом мы сгибались все ниже и ниже, и каждый «кирпич» уже давался с трудом.
С трудом разогнувшись, я вопросительно посмотрел на Зернова, но тому было явно не до ответов на мои школярские «почему». Он тяжело дышал, еле двигался и плохо видел, поминутно протирая запотевшие стекла очков. Но даже это давалось ему нелегко: шагнув, он останавливался, опираясь на мое плечо и, в свою очередь, давая мне отдохнуть. Что и говорить, наш