Ирина молча смотрела на меня сквозь дымчатые стеклышки.
– А вы не двойник? – вдруг спросила она.
– Двойник, – согласился я. – Как это вы догадались?
– По действиям нормального человека. Такой человек, не отягченный высшим образованием, смылся бы, не дожидаясь конца совещания. А вы сидите, слушаете, топчетесь и не уходите.
– Изучаю земную жизнь, – сказал я важно. – Мы, двойники, – системы программирующиеся, меняем программу на ходу, в зависимости от предмета, достойного изучения.
– И этот предмет я?
– Вы потрясающе догадливы.
– Считайте сеанс оконченным. Изучили.
– Изучил. Теперь закажу вашу модель с некоторыми коррективами.
– Без очков?
– Не только. Без многознайства и жреческого величия. Обыкновенную девушку с вашим умом и внешностью, которая любила бы ходить в кино и гулять по улицам.
Я вскинул на плечо сумку с бобинами и пошел к выходу.
– Я тоже люблю ходить в кино и гулять по улицам, – сказала она вслед.
И я вернулся. А через день пришел сюда к началу работы, побритый и выхоленный, как дипломатический атташе. Она что-то печатала на машинке. Я поздоровался с ней и сел за ее письменный стол.
– Вы зачем? – спросила она.
– На работу.
– Вас еще не откомандировали в наше распоряжение.
– Откомандируют.
– Нужно пройти отдел кадров…
– Отдел кадров для меня – это нуль-проход, – отмахнулся я. – Интересуюсь позавчерашними стенограммами.
– Для чего? Все равно не поймете.
– В частности, решением совещания, – продолжал я, величественно не обращая внимания на ее выпады, – поскольку мне известно: намечены четыре экспедиции – в Арктику, на Кавказ, в Гренландию и в Гималаи.
– Пять, – поправила она. – Пятая на ледник Федченко.
– Я бы выбрал Гренландию, – как бы между прочим заметил я.
Она засмеялась, словно имела дело с участником школьного шахматного кружка, предложившим сыграть матч с Петросяном. Я даже растерялся.
– А куда же?
– Никуда.
Я не понял.
– Почему? В каждой же экспедиции требуется кинооператор.
– Придется вас огорчить, Юрочка: не потребуется. Поедут научные сотрудники и лаборанты специальных институтов. НИКФИ, например. И не смотрите на меня добрыми бараньими глазами. Учтите, я не говорю «глупыми». Я просто спрашиваю: вы умеете работать с интроскопом? Нет. Умеете снимать за «стеной прозрачности», скажем, в инфракрасных лучах? Нет. Умеете превращать невидимое в видимое с помощью электронно-акустического преобразователя? Тоже нет. Я это читаю на вашем идеально побритом лице. Так что зря брились.
– Ну а простая съемка? – все еще не понимал я. – Обыкновенный фильмус вульгарис?
– Обыкновенный фильмус вульгарис можно снять любительской камерой. Теперь это все делают. Важнее получить изображение в непрозрачных средах, за внешним покровом облака. Что, например, происходит с двойником в малиновой трубке?
Я молчал. Для обыкновенного оператора это было дифференциальное исчисление.
– Вот так, Юрочка, – опять засмеялась она. – Ничего вы не можете. И по методу Кирлиан не можете?
Я даже не слышал о таком методе.
– А он, между прочим, позволяет отличить живое от неживого.
– Я и простым глазом отличу.
Но она уже вошла в роль лектора:
– На снимке живая ткань получается в окружении призрачного сияния – разряды токов высокой частоты. Чем интенсивнее жизнедеятельность, тем ярче ореол.
– Голому ужу ясно, что это живая ткань, – разозлился я и встал. – Не беспокойтесь об отделе кадров. Мне там делать нечего. Здесь тоже.
Она рассмеялась на этот раз весело и добродушно:
– Сядьте, Юрочка, и утешьтесь: мы поедем с вами вместе.
– Куда? – Я еще не остыл от обиды. – В Малаховку?
– Нет, в Париж.
Я так и не понял эту чертовку, пока она не показала мне решение о нашей командировке на Парижский конгресс. А сейчас я ждал эту чертовку, как ангела, топтался у окна и грыз спички от нетерпения. И конечно, пропустил, когда отошел к столу за сигаретами. Она позвонила, когда я уже раздумывал о будущем разрыве дипломатических отношений.
– Господи! – воскликнул я. – Наконец-то!
Она бросила плащ мне на руки и протанцевала в комнату.
– Ты стал верующим?
– С этой минуты. Поверил в ангела, приносящего милость неба. Не томи – когда?
– Послезавтра. Зернов возвращается завтра, а наутро уже вылетаем. Билеты заказаны. Кстати, почему мы на «ты»?
– Инстинктивно. Но не это тебя волнует.
Она задумалась.
– Верно, не это. «Они» уже в Арктике, понимаешь? Вчера у нас в комитете был Щетинников, капитан только что вернувшегося в Архангельск ледокола «Добрыня». Он говорит, что все Карское море и океан к северу от Земли Франца-Иосифа уже свободны ото льдов. А из Пулкова сообщили, что над Северным полюсом по нескольку раз в день выходят на орбиту ледяные спутники.
– А комитет съемку отменил, – пожалел я. – Сейчас снимать бы и снимать.
– Уже снимают любители. Скоро пленку пачками будем получать. Не это важно.
– А что важно?
– Контакт.
Я свистнул.
– Не свисти. Попытки контакта уже предприняты, хотя, кажется, без успеха. Но английские и голландские ученые предлагают свою программу контактов – все материалы у Осовца. Кроме того, на конгрессе придется иметь дело с группой Томпсона. Американская делегация фактически раскололась, большинство Томпсона не поддерживает, но кое-кто с ним блокируется. Не очень прочно, но в Париже они бой дать могут. А ты спрашиваешь, что важно. Погоди. – Она со смехом вырвала у меня свой плащ и вытащила из кармана объемистый пакет, оклеенный иностранными марками. – О самом важном забыла: тебе письмо из Америки. Приобретаешь мировую известность.
– От Мартина, – сказал я, взглянув на адрес.
Он был написан, мягко говоря, своеобразно:
«Юри Анохину. Первому наблюдателю феномена розовых облаков. Комитет борьбы с пришельцами из космоса. Москва. СССР».
– «Комитет борьбы»… – засмеялась Ирина. – Вот тебе и программа контакта. Томпсоновец.
– Сейчас прочтем.
Мартин писал, что из антарктической экспедиции он вернулся в свою авиачасть близ Сэнд-сити, где-то на юго-западе США. Тут же по предложению Томпсона его откомандировали в распоряжение уже сколоченного адмиралом добровольного общества борьбы с космическими пришельцами. Назначению Мартин не удивился: Томпсон