– Ты понимаешь что-нибудь? – услышал я позади шепот Мартина.
– А ты?
Глава 19
Безумный, безумный, безумный мир
Старуха подняла голову и посмотрела на нас. В ее желтом, пергаментном лице, седых буклях и строгой кастильской шали было что-то искусственное, почти неправдоподобное. Тем не менее она была человеком, и ее глаза-буравчики как бы ввинчивались в нас холодно и недобро. Живым был и попугай, тотчас же повернувшийся к нам своим раздувшимся клювом-крючком.
– Простите, мадам, – заговорил я на своем школьном французском, – мы попали к вам совершенно случайно. Дверь у вас, должно быть, открыта.
– Там нет двери, – сказала старуха.
Голос у нее был скрипучий, деревянный, как лестницы в нашем отеле.
– Как же мы вошли?
– Вы не француз, – проскрипела она, не ответив.
Я тоже не ответил, отступил в темноту и наткнулся на стену.
– Двери действительно нет, – сказал Мартин.
Старуха хихикнула:
– Вы говорите по-английски, как и Пегги.
– Ду ю спик инглиш?! Ду ю спик инглиш?! – закричал с жердочки попугай.
Мне стало не по себе. Страх не страх, но какая-то спазма перехватила горло. Кто же сошел с ума? Мы или город?
– У вас странно освещена комната, – опять заговорил я. – Не видно двери. Где она? Мы сейчас же уйдем, не бойтесь.
Старуха опять захихикала:
– Это вы боитесь, господа. Почему вы не хотите поговорить с Пегги? Поговорите с ним по-английски. Они боятся, Этьен, они боятся, что ты их выдашь.
Я оглянулся: комната стала как будто светлее и шире. Виднелся уже и другой край стола, за которым сидел наш парижский портье из отеля – не лысый лорд с измятым лицом, а его помолодевшая копия, встретившая нас с Мартином в странно изменившемся холле.
– Почему я их выдам, мама? – спросил он, даже не взглянув на нас.
– Тебе же нужно найти английских летчиков. Ты же хочешь их выдать. Хочешь и не можешь.
Помолодевший Этьен громко вздохнул:
– Не могу.
– Почему?
– Не знаю, где спрятаны.
– Узнай.
– Мне уже не доверяют, мама.
– Важно, чтоб доверял Ланге. Предъяви товар. Эти тоже говорят по-английски.
– Они из другого времени. И не англичане. Они приехали на конгресс.
– В Сен-Дизье не бывает конгрессов.
– Они в Париже, мама. В отеле «Омон». Много лет спустя. Я уже состарился.
– Сейчас тебе тридцать, и они здесь.
– Знаю.
– Так выдай их Ланге, пока не началась акция.
Не то чтобы я уже понимал все происходящее, но какая-то смутная догадка возникала в сознании. Только обдумать ее не хватало времени. Я уже знал, что события и люди, окружавшие нас, отнюдь не призрачны и что опасность, заключавшаяся в их словах и действиях, была самой реальной опасностью.
– О чем они говорят? – спросил Мартин.
Я объяснил.
– Какое-то повальное сумасшествие. Кому они хотят нас выдать?
– Я полагаю, гестапо.
– Ты тоже с ума сошел.
– Нет, – сказал я как можно спокойнее. – Пойми: мы сейчас в другом времени, в другом городе, в другой жизни. Как и зачем она смоделирована, не знаю. И как мы отсюда выберемся, тоже не знаю.
Пока мы говорили, Этьен и старуха молчали, как выключенные.
– Оборотни! – взорвался Мартин. – Выберемся. У меня уже есть опыт.
Он обошел сидящего у стола Этьена, схватил его за лацканы пиджака и встряхнул.
– Слушай, дьявольское отродье! Где выход? Не дам тебе измываться над живыми людьми!
– Где выход? – повторил вслед за Мартином попугай. – Где летчики?
Я вздрогнул. Мартин с яростью швырнул Этьена, как тряпичную куклу. Тот отлетел и пропал в стене. Там уже виднелось что-то вроде дверного проема, затянутого багровой дымкой.
Мартин ринулся сквозь нее, я за ним. Обстановка сменилась, как кинокадр: в затемнение из затемнения. Мы находились в гостиничном холле, из которого вместе с Мартином вышли на улицу. Этьен, с которым так не по-джентльменски обошелся Мартин, что-то писал за конторкой, не видя или умышленно не замечая нас.
– Чудеса, – вздохнул Мартин.
– Сколько их еще будет! – прибавил я.
– Это не наш отель.
– Я уже говорил это, когда мы выходили на улицу.
– Махнем опять?
– Попробуй.
Мартин рванулся к двери и остановился: дорогу преградили немецкие автоматчики, точь-в-точь такие же, каких я видел в фильмах на темы минувшей войны.
– Нам нужно выйти на улицу. На улицу, – повторил Мартин, показывая в темноту.
– Ферботен! – рявкнул немец. – Цурюк! – И ткнул Мартина в грудь автоматом.
Мартин отступил, вытирая вспотевший лоб. Ярость его еще не остыла.
– Сядем, – сказал я, – и поговорим. Благо в нас пока еще не стреляют. Бежать все равно некуда.
Мы сели за круглый стол, покрытый пыльной плюшевой скатертью. Это была старая-престарая гостиница, должно быть, еще старше нашего парижского «Омона». И она уже ничем не гордилась – ни древностью рода, ни преемственностью традиций. Пыль, хлам, старье да, пожалуй, страх, притаившийся в каждой вещи.
– Что же происходит все-таки? – устало спросил Мартин.
– Я тебе говорил. Другое время, другая жизнь.
– Не верю.
– В подлинность этой жизни? В реальность их автоматов? Да они в одно мгновение сделают из тебя решето.
– Другая жизнь, – повторил с накипающей злобой Мартин. – Любая их модель скопирована с оригинала. А эта откуда?
– Не знаю.
Из темноты, срезавшей часть освещенного холла, вышел Зернов. Я в первый момент подумал: не двойник ли? Но какая-то внутренняя убежденность подсказала мне, что это не так. Держался он спокойно, словно ничто не изменилось кругом, даже при виде нас не выразил удивления и тревоги. А ведь волновался, наверное, не мог не волноваться, – просто владел собой. Такой уж был человек.
– Кажется, Мартин, – сказал он, подойдя к нам и оглядываясь, – вы опять в городе оборотней. Да и мы с вами.
– А вы знаете, в каком городе? – спросил я.
– Полагаю, в Париже, а не в Москве.
– Не тут и не там. В Сен-Дизье, к юго-востоку от Парижа, насколько я помню карту. Провинциальный городок. На оккупированной территории.
– Кем оккупированной?