Бесчувственную девушку полицейские на руках перенесли в ближайшую пустую аудиторию (ключи от которой скоренько организовал развивший бурную деятельность декан), уложили на сдвинутых партах и, с помощью нашатыря, привели в чувство. Когда очухавшаяся Лена смогла самостоятельно подняться с парты и пересесть на стул, оперативники задали ей еще пару вопросов, ответы на которые, судя по поскучневшим физиономиям и потухшим глазам, уже не особо их и интересовали. Вопросы были следующие: «Кто где находился в квартире, когда она ночью оттуда уходила?» и «Не заметила ли она в ту ночь чего-то подозрительного в действиях Степана? Может какой-нибудь странный взгляд, жест, мимика?».
На первый вопрос Лена ответила весьма расплывчато. Она точно помнила, что к тому времени все ребята вышли из-за стола и, разбившись на пары, разбрелись по квартире, в поисках укромных уголков. Но: кто где находился в момент ее ухода? — точно припомнить, увы, не смогла. Вроде бы кто-то был на кухне, кто-то в ванной…
Что же до второго — на него девушка отвечала гораздо более уверенно. С первой минуты знакомства со Степаном и до их прощального поцелуя на пороге квартиры, она ни разу не замечала в его поведении ни малейшего намека на агрессию. Это был очень добрый и веселый парень. И у нее просто в голове не укладывается сейчас, как это он вдруг смог решиться на подобное злодейство.
Наскоро запротоколировав ленины ответы, оперативники попросили девушку в ближайшие пару недель никуда не отлучаться из города, потому как на днях это резонансное дело будет передано в прокуратуру, и в самое ближайшее время состоится суд над убийцей Боровым, куда Лена обязательно будет вызвана в качестве свидетеля. После чего полицейские распрощались со свидетельницей, поблагодарили за сотрудничество декана и укатили по своим делам.
Проникнувшись сопереживанием горю, как снег на голову, обрушившемуся на несчастную студентку, в одночасье лишившуюся трех своих близких подруг, погибших от руки маньяка, которым оказался еще и без пяти минут ее парень, декан освободил Лену на месяц от учебы. Пообещав, если понадобится, выправить для студентки академический отпуск до конца года. После чего лично проводил девушку до выхода из института и, сдав с рук на руки водителю закрепленной за деканатом служебной «приоры», строго настрого наказал доставить Лену до порога квартиры…
Оставшуюся часть дня Лена провела, забаррикадировавшись в своей комнате. Родители, узнавшие из полуденных новостей о разыгравшейся в соседнем доме трагедии и опознавшие в жертвах маньяка дочкиных подружек, легко сопоставили вчерашний поздний визит дочери с ночной бойней, после чего созвонились с Леной и, выяснив, что она дома, отпросились с работы. Но толку, от их преждевременного возвращения домой, вышло немного. Тяжело переживающая гибель подруг Лена не хотела никого видеть и никому ничего рассказывать — даже родителям. Уговоры отца с матерью не помогали, дочь упорно отказывалась открывать им дверь. На угрозу выломать дверь, Лена пригрозила ответной: уйти из дома. И после ее клятвенного обещания ничего с собой не сотворить, родители оставили дочь в покое. Она отказалась от обеда, не пожелала выйти и на семейный ужин. Из-за перенесенного стресса и спровоцированной им депрессии Лене в тот день было не до еды.
Лишь поздним вечером, когда за окном сгустились сумерки, Лена прервала свое добровольное затворничество в комнате и выбралась на кухню: пить с родителями чай.
Дабы не травмировать и без того настрадавшуюся за день дочь, отец с матерью за столом старались избегать опасной темы массового убийства в соседней высотке, к тому времени прогремевшего на весь город. Но Лена сама завела с ними разговор о трагических посиделках в степиной квартире.
Девушке необходимо было выговориться, и в лице родителей она обрела лучших в мире слушателей. Она выплеснула на них все свое горе, весь ужас и отчаянье, вдруг обрушившиеся на ее голову этим отвратительным утром. А они ее слушали, молча, не перебивая. Глотали слезы вместе со своим удачливым ребенком, чудом вырвавшимся из лап маньяка, и про себя благодарили бога, что пожалел и уберег от этого ада их девочку.
Пересказывая предшествующие трагедии события вчерашней ночи, девушка будто заново их переживала. И, пока говорила, Лена практически без остановки плакала, но не прерывала своего спасительного монолога, потому что, когда она выплескивала на молчаливых родителей свои болезненные воспоминания, ей становилось легче. Пожирающая ее изнутри боль, разделенная с искренне сопереживающими ее горю папой и мамой, становилась не такой убийственно невыносимой. Боль оставалась, никуда не исчезала, но осознание, что в своих переживаниях ты теперь не одинока, давало сил терпеть ее столько, сколько нужно.
Родители не знали, как помочь горю дочери. Стандартный набор утешительных фраз здесь не годился. Эту трагедию ей предстояло пережить самой, только время способно было исцелить душевные раны потери близких людей. Все что они могли — это лишь ласково гладить рыдающую дочку по голове, спине, рукам, пытаясь отогреть ее скованное ужасом сердце теплом своих ладоней.
Полностью выговорившись, Лена допила свой остывший чай, пожелала родителям «спокойной ночи» и пошла в ванную, принять перед сном душ.
В коридоре она услышала, как молчавшие при ней отец с матерью, оставшись наедине друг с другом, тревожно зашушукались на кухне, обсуждая дочкин рассказ. В другое время она бы, наверняка, не упустила случая подслушать, но после недавней исповеди на нее навалилась апатия ко всему. Хотелось лишь поскорее принять душ и лечь спать.
Под теплыми струями льющейся на голову воды девушка наконец немного расслабилась, словно стекающие по телу ручейки уносили с собой ее отчаянье и боль.
Перекрыв воду, Лена намылила мочалку и стала, не спеша, натирать ей разогретые душем грудь и живот. Когда она, завернув руки назад, стала намыливать спину, бесцельно блуждающий по настенной плитке взгляд случайно упал на зеркало над умывальником. На запотевшем стекле его тут же, прямо у нее на глазах, стали по очереди одна за одной быстро-быстро проступать буквы. Не мудрствуя лукаво, невидимка выводил их пальцем.