— Прости… прости меня, дочь. — Он сказал это тихо, но каждое слово было как нож, вывернутый наружу. — Я… я предал тебя. Я выгнал. Я назвал…
Он не смог договорить. Закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.
Я не подошла. Не обняла. Я все еще не могла. Боль была слишком свежей.
— Что теперь будет? — спросила я.
Он опустил руки, вытер лицо ладонью. Взгляд его снова стал жестким, но теперь это была жесткость отчаяния.
— Теперь будет правда. Вся. Для всех. — Он выпрямился. — Поезжай со мной. Домой. Сейчас.
— Нет, — сказала я твердо. — Я не вернусь в тот дом. Пока она там.
— Ее там не будет, — сказал он, и в голосе его зазвучали стальные нотки, которые я знала с детства. Нотки решения, не терпящего возражений. — Я уже вызвал ее к себе. И его. Они будут через час. И ты будешь там. Как хозяйка. Как моя старшая дочь. Чтобы они посмотрели тебе в глаза.
Это было страшно. Неожиданно. Но по-своему справедливо.
— Хорошо, — сказала я. — Я поеду. Но не с тобой. Я приеду сама. Час.
Он кивнул, не настаивая. Развернулся и пошел к машине. Шаг его был тяжелым, но прямым. Он снова стал главой семьи. Но семьи, которую предстояло вычистить от лжи.
Я вызвала такси. Пока ехала, смотрела в окно. Город мелькал огнями. Я возвращалась туда, откуда меня выгнали. Но теперь не просительницей, а судьей.
Такси остановилось у нашего забора. Я вышла. Дом светился всеми окнами. Я долго стояла у калитки, набираясь сил. Потом вошла во двор.
Отец ждал меня на крыльце. Рядом стояла мама. Она увидела меня, сделала шаг вперед, но отец слегка поднял руку, остановив ее. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Признание. Уважение.
— Они в гостиной, — сказал он тихо. — Иди.
Я прошла через сени. Открыла дверь в гостиную.
Они сидели на диване. Эльвира — бледная, с заплаканными глазами, сжавшаяся в комок. Ислам — прямой, холодный, но в его позе читалась напряженность. Они оба подняли на меня глаза.
Тишина повисла густая, как смола. Я вошла, закрыла за собой дверь. Встала напротив них.
— Ну вот, — сказал отец, входя следом и занимая место в своем кресле. — Все в сборе. Теперь поговорим. По-честному. — Он посмотрел на Эльвиру. — Начинай.
Эльвира вздрогнула. Губы ее задрожали.
— Папа, я… я не знаю, что это было… Это Алия все подделала… Она ненавидит меня…
Отец резко поднял руку. Эльвира замолчала, словно ей заткнули рот.
— Я сказал — по-честному. — Его голос резанул воздух. — Или ты хочешь, чтобы я включил эти записи на большом экране? Чтобы соседи услышали, как ты смеешься над сестрой?
Эльвира расплакалась. Настоящими, истеричными слезами. Но теперь они не действовали.
Ислам выпрямился.
— Аслан-ага, давайте обсудим, как мужчины. Без истерик. Были ошибки. Да. Но все можно решить цивилизованно.
Отец медленно повернул к нему голову.
— Цивилизованно? — переспросил он с ледяным спокойствием. — Ты, который спал с женой сестры своей жены под моей крышей, учишь меня цивилизованности? Ты, который планировал, как опозорить мою дочь, чтобы свалить на нее свой грех? Ты?
Ислам побледнел. Он не ожидал такой прямой атаки.
— Это… это неправда…
— Встань, — приказал отец.
Ислам, после секундного колебания, встал.
— Иди сюда.
Ислам подошел к нему. Отец тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга. И вдруг отец, со всей силой, вложенной в это движение, ударил его. Не пощечину. Кулаком. В лицо.
Ислам отшатнулся, рухнул на колени, схватился за нос. Кровь потекла сквозь пальцы.
— Вот твоя цивилизованность, — сказал отец, дыша тяжело. — Теперь слушай. Ты больше не муж моей дочери. Ты больше не человек в моем доме. Если я увижу тебя в радиусе километра от моей семьи, я сломаю тебе не только нос. Ты понял?
Ислам, не поднимаясь, кивнул. В его глазах был шок и унижение.
— А теперь убирайся. Пока цел.
Ислам поднялся, шатаясь. Бросил последний взгляд — на меня, полный ненависти, на Эльвиру, полный презрения. И вышел, прижимая к лицу окровавленный платок.
Дверь хлопнула. В комнате снова тишина. Теперь только мы трое. Отец, Эльвира и я.
Отец повернулся к Эльвире.
— А теперь ты. Говори.
Эльвира, рыдая, выпалила какую-то невнятную смесь извинений, обвинений в мой адрес, оправданий. Что ее не понимали. Что я была слишком идеальной. Что Ислам был единственным, кто видел ее настоящую.
Отец слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. Когда она замолчала, выдохшись, он сказал:
— Собирай вещи. Тебя завтра отвезет дядя к тете Марьям в горный аул. Там будешь жить. Помогать. И думать о своем поведении. Никаких телефонов, никаких гостей. Пока я не решу иначе.
Эльвира вскрикнула.
— Папа, нет! Я не могу туда! Это же конец света!
— Это начало твоего исправления. Если, конечно, ты вообще способна исправиться. — Он посмотрел на меня. — Алия. Простишь ли ты ее когда-нибудь — твое дело. Но в моем доме ей теперь не место.
Я кивнула. Слов не было.
Отец вздохнул, опустился в кресло. Вдруг он выглядел бесконечно усталым.
— Иди, — сказал он Эльвире. — В свою комнату. До утра не выходи.
Эльвира, всхлипывая, выбежала.
Мы остались вдвоем. Отец и дочь. Молчали. Он смотрел в пол. Я — в окно, на темный сад.
— Я останусь здесь? — спросила я наконец.
Он поднял голову.
— Это твой дом. Если захочешь. — Он помолчал. — Но я пойму, если не захочешь. Слишком много боли в этих стенах.
— Да, — сказала я честно. — Слишком много.
— Тогда решай. У тебя есть время. Все время в мире.
Он встал, подошел ко мне. Остановился в шаге. Руки его висели по швам. Он не решался обнять.
— Я… я постараюсь заслужить твое прощение, дочь. Если на это понадобится вся оставшаяся жизнь.
Я посмотрела в его глаза. В них не было больше ни гнева, ни спеси. Только глубокая, бездонная скорбь и надежда.
— Я знаю, — сказала я тихо. — Я знаю.
Я повернулась и вышла из гостиной. Поднялась по лестнице в свою старую комнату. Она была