Без эмоций. Это было самое сложное.
Весь вечер я готовилась морально. Представляла зал суда. Лицо Ислама. Его уверенную, наглую улыбку. Его юриста, Камиля, с его холодными, расчетливыми глазами. Меня трясло от гнева и страха попеременно.
Утром мы поехали вместе. Отец, я и наш юрист, молодой мужчина по имени Тимур. Он на ходу объяснял процедуру, успокаивал.
Здание суда было серым, невзрачным. Внутри пахло пылью, дешевым кофе и напряжением. Мы вошли в зал. Он был почти пуст. Только секретарь да судья — женщина лет пятидесяти с умным, усталым лицом.
Ислам и Камиль вошли через минуту. Ислам был в дорогом костюме, выглядел безупречно. Он бросил на меня быстрый взгляд — в нем не было ни ненависти, ни сожаления. Было равнодушие. Как будто я была пустым местом. Это ранило сильнее, чем злость.
Судья открыла заседание. Отец подал иск, изложил суть. Голос его был твердым, спокойным. Он говорил о предательстве, о лжи, о моральных страданиях дочери. Слушая его, я понимала, как сильно он переживал все это время. Как его собственная гордость была растоптана.
Потом слово дали нашему юристу. Он представил доказательства — распечатанные скриншоты переписок, расшифровку той самой аудиозаписи, заключение эксперта о подлинности видео. Он говорил четко, по делу.
Затем встал Камиль. Он начал с атаки.
— Уважаемый суд, все представленные доказательства являются плодом больной фантазии истецницы. Моя доверительница, Эльвира Мусаева, стала жертвой жестокой манипуляции со стороны старшей сестры, которая не могла смириться с распадом собственного брака. Алия Мусаева известна своей неустойчивой психикой, что подтверждается справкой из психоневрологического диспансера.
Он протянул судье бумагу. Та пробежала глазами.
— Справка выдана два месяца назад. На основании чего?
— На основании обращения родственников, обеспокоенных ее поведением, — гладко ответил Камиль.
— Каких родственников? — спросила судья.
— Отца истецницы, Аслана Мусаева.
В зале повисла тишина. Я обернулась на отца. Его лицо стало багровым.
— Это ложь! — вскричал он, вскакивая. — Я никогда не обращался! Это подделка!
— Спокойно, — строго сказала судья. — Предоставьте свои доказательства.
Наш юрист подал заранее подготовленное заявление от отца с образцом его подписи и опровержением. Судья сравнила. Было видно, что подписи различаются.
— Приобщаем к делу, — сказала судья. — Продолжайте.
Камиль, не смутившись, перешел к следующему пункту — оспариванию аудиозаписи. Он утверждал, что голоса могли быть смонтированы с помощью современных программ. И потребовал проведения повторной, независимой экспертизы.
Судья согласилась. Назначили дату следующего заседания через месяц.
Когда мы вышли из зала, отец был в ярости.
— Подлые твари! Справку подделали! На мою же подпись! — Он тяжело дышал. — Это Ислам. Он достал кого-то в диспансере. У него там связи.
Меня трясло. Они не просто защищались. Они перешли в наступление, пытаясь выставить меня сумасшедшей на официальном уровне.
Ислам и Камиль вышли следом. Проходя мимо, Ислам остановился.
— Аслан-ага, может, хватит? Тянете дочку через грязь. Ничего вы не докажете. А ее имя уже стало синонимом истерички. Остановитесь, пока не поздно.
Отец шагнул к нему, но я схватила его за руку.
— Не надо. Он этого и ждет. Чтобы ты ударил его здесь, при свидетелях.
Отец стиснул зубы, но отступил.
Ислам усмехнулся, бросил на меня презрительный взгляд и ушел.
Мы молча поехали домой. В машине отец вдруг сказал:
— Прости. Я втянул тебя в это. Думал, будет быстрее и чище.
— Ты не виноват. Они просто такие. Без правил.
Дома мама, увидев наши лица, все поняла. Она ничего не спрашивала, просто налила нам крепкого чаю с лимоном и медом.
— Пейте. Успокойтесь.
Сидели долго. Я смотрела в окно и думала. Они выиграли этот раунд. Не фактом, но затягиванием и грязью. И поняла одну вещь — я не хочу больше играть по их правилам. Не хочу ходить по судам, слушать их ложь, видеть их лица.
— Отец, — сказала я тихо. — Я не пойду на следующее заседание.
Он поднял на меня удивленные глаза.
— Почему? Мы же должны…
— Нет. Мы не должны. Это их поле. Их грязь. Я не буду в этом участвовать. Пусть суд решает что хочет. А я… я буду жить дальше. Без их разрешения.
Отец смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. И уважение.
— Ты права. Это унизительно. Для тебя. Для нашей семьи. Ладно. Пусть судятся с ветряными мельницами. А мы… мы построим свою жизнь без них.
Решение было принято. Я чувствовала, как с плеч спадает тяжесть. Я не отказывалась от борьбы. Я просто выбирала другую арену. Арену своей собственной жизни.
В понедельник, вернувшись на работу, я почувствовала себя легче. Да, угроза справки висела надо мной. Но я знала, что это фальшивка. И что в конечном счете правда все равно выплывет. А пока… пока у меня была работа. Были руки, которые умели делать полезные вещи. Было маленькое, но свое пространство в комнате общежития.
Как-то вечером, когда Лейла ушла на свидание, я взяла старый блокнот и начала писать. Не дневник. Просто мысли. О том, что пережила. О боли, о предательстве, о горах, о тишине у тети Зары. О том, как отец плакал. О Халиде. О простом чае в кафетерии. Слова шли туго, криво. Но они шли. И с каждым предложением становилось немного легче. Как будто я выливала яд из души на бумагу.
Написав несколько страниц, я остановилась. Перечитала. И вдруг поняла, что это не просто мысли. Это была история. Моя история. И, возможно, она могла стать моим оружием. Не для мести, а для чего-то большего. Чтобы другие, кто оказался в такой же ловушке молчания и лжи, знали — можно выйти. Можно выжить.
Идея оформилась не сразу. Но она засела в голове. Написать книгу? Кто я такая, чтобы писать книги? Простая девушка из кавказского села, без высшего образования. Но разве история требует диплома? Разве боль измеряется в степенях?
Я не решилась ни с кем поделиться этой мыслью. Это было слишком хрупко, слишком лично.
Как-то раз, в одну из поездок домой, я зашла в свою старую комнату и нашла на полке томик стихов Расула Гамзатова. Я открыла его на случайной странице и прочла:
«Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки».
Слова ударили прямо в сердце. Да, я пыталась