Мы улыбнулись друг другу. На мгновение вернулись в то время, когда были просто сестрами. Без мужчин, без лжи, без предательства.
— Бери, — сказала Эльвира тихо. — Пусть будет у тебя.
— Нет. Это наше. Оставим здесь. В старом доме. Пусть остается.
Я положила стекляшку обратно в шкатулку и поставила ее на полку. Не в коробку для переезда. А туда, где ей и место — среди памяти о детстве.
Работали до вечера. Накопили три коробки — на выброс. Старый хлам, ненужные тряпки, сломанные вещи. Вынесли во двор. Отец подошел, посмотрел.
— Сжечь что ли?
— Давай, — сказала мама. — Старое пусть сгорит. Новому место освободит.
Он развел небольшой костер в дальнем углу двора. Мы по очереди бросали в огонь ненужные вещи. Пламя жадно лизало старые ткани, бумаги, пожирало прошлое. Мы стояли вчетвером и смотрели, как горит наша старая жизнь. Никто не плакал. Было какое-то странное, торжественное спокойствие.
Когда огонь стал угасать, отец сказал:
— Завтра начнем перевозить мебель. Что нужно. А послезавтра… можно будет заходить жить.
Мы молча кивнули. Возвращаться в старый дом на ночь уже не хотелось. Он был как скорлупа, из которой мы уже выросли.
Вечером мы сидели на веранде нового дома — еще без мебели, на принесенных ящиках. Пили чай, купленный вскладчину в соседнем магазине. Было тихо. Только сверчки стрекотали в траве.
— А что с твоей книгой? — спросил вдруг отец. — Руслан звонил, рассказывал.
Все посмотрели на меня. Эльвира опустила глаза.
— Встреча с редактором на следующей неделе. Посмотрим.
— Надо печатать, — твердо сказал отец. — Пусть люди знают правду. Не только про нашу семью. А про то, как ложь все портит. И как важно держаться за правду, даже если она жжет.
Я смотрела на его серьезное лицо, освещенное светом от лампы, и чувствовала гордость. Не за себя. За него. За то, что он смог измениться. Принять правду, какой бы горькой она ни была.
— А я… я могу помочь, — тихо сказала Эльвира. Все обернулись к ней. — Я могу… рассказать. Со своей стороны. Если нужно. Чтобы картина была полной.
Ее предложение повисло в воздухе. Это был огромный шаг для нее. Добровольно выставить свою боль и свой стыд на всеобщее обозрение.
— Тебе не обязательно, — сказала я.
— Хочу. Чтобы все поняли… как это бывает. Как зависть и слабость могут человека сломать. Может, кто-то, прочитав, остановится. Не сделает того, что сделала я.
Мама протянула руку и погладила ее по спине. Отец кивнул, одобрительно, сурово.
— Хорошая мысль. Но подумай еще. Это навсегда.
— Я уже все обдумала.
Наступила ночь. Я осталась ночевать в новой, еще пахнущей штукатуркой комнате. Спала на раскладушке, привезенной отцом. Смотрела в темноту на очертания окна. Завтра здесь будет моя кровать, мой стол, мои вещи. Начнется новая жизнь в новом доме. А через неделю — встреча с редактором. Все двигалось, все менялось. И я, хоть и боялась, но была готова идти вперед.
Встреча с редактором состоялась в кабинете небольшого, но уважаемого регионального издательства. Руслан поехал со мной для поддержки. Редактор, мужчина лет сорока пяти по имени Артур, оказался на удивление простым и внимательным. Он предложил чай, расспросил о истории, о мотивах.
— Текст сырой, — сказал он честно, откладывая распечатку. — Но сердце есть. Боль, злость, надежда — все настоящее. Люди это почувствуют. Нужно работать над структурой, над стилем. Но основа — бриллиант. Грязный, неограненный, но бриллиант.
Он предложил контракт. Небольшой аванс, роялти с продаж. И помощь профессионального литературного редактора. Я, руки дрожа, подписала бумаги. Это было нереально. Как сон.
— Есть одно условие, — сказала я, собравшись с духом. — Моя сестра… она хочет написать свою часть. Со своей точки зрения.
Артур заинтересованно поднял брови.
— Интересный ход. Две точки зрения в одной книге. Это усилит эффект. Да, отлично. Пусть пишет. Мы потом соединим, найдем правильный баланс.
Выходя из издательства, я чувствовала себя одновременно опустошенной и переполненной. Руслан, угадав мое состояние, предложил пройтись пешком.
— Все нормально. Ты справилась. Теперь главное — не спасовать перед работой. Редактирование — это мука, говорят.
— Я не боюсь работы. Я боюсь… что это все напрасно. Что книгу никто не купит, не прочитает.
— А ты пиши не для продаж. Пиши, чтобы выговориться. Остальное — приложится.
Мы дошли до сквера, сели на лавочку. Было тепло, летний день клонился к вечеру.
— Спасибо вам, Руслан. За все. Без вас…
— Не благодарите. Мне самому было интересно. И… полезно. Я на своих ошибках благодаря вам учился. Теперь смотрю на женщин иначе. Внимательнее. Может, и свою судьбу когда-нибудь найду.
Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то грустное, но доброе.
— Обязательно найдете. Вы хороший человек.
— Стараюсь. Ну все, мне пора. Удачи вам, Алия. Пишите. И держите в курсе.
Мы попрощались. Я поехала не в общежитие, а к Халиду. Мне нужно было поделиться новостью с ним. Первым.
Он как раз закрывал мастерскую. Увидев мое лицо, сразу понял — все хорошо.
— Получилось?
— Получилось. Контракт подписала.
Он не сказал ничего. Просто обнял меня крепко, по-мужски, и потрепал по плечу.
— Я знал. Молодец. Теперь работай. Не ленись.
— А ты как? Дела?
— Дела отлично. Сегодня три машины принял. Один клиент из района приехал — специально ко мне. Слышал, что честно и качественно. Вот так, потихоньку.
Мы пошли ужинать в недорогую столовую рядом. Говорили о будущем. О его планах расширить мастерскую. О моей книге. О новом доме. Обычные, земные планы. От которых на душе становилось спокойно и светло.
Через неделю началась работа с редактором. Женщина по имени Ирина, строгая, но чуткая. Мы разбирали мой текст построчно. Она задавала вопросы, заставляла копать глубже, объяснять чувства, описывать детали. Это было больно — заново переживать каждый эпизод. Но и исцеляюще. Как будто я чистила старую, гноящуюся рану, чтобы она наконец затянулась здоровой кожей.
Эльвира, тем временем, начала писать свою часть. Она присылала мне отрывки. Читать их было невыносимо тяжело. Она описывала свою зависть, свое чувство неполноценности рядом со мной, свою жгучую потребность доказать, что она лучше. Писала о первом флирте с Исламом, о том, как он льстил ей, как она расцветала под его вниманием. Писала