Я посмотрела на отца, на маму, на Эльвиру. Потом ответила:
— Наша семья уже прошла через самый страшный скандал. И выстояла. Потому что мы выбрали правду. А правде бояться нечего. Она может быть горькой, неприятной, но только она дает силу жить дальше. Без страха и без лжи.
Зал взорвался аплодисментами. Не бурными, но искренними.
После презентации ко мне подошла пожилая женщина. Глаза ее были красными от слез.
— Спасибо вам, дочка. У меня… похожая история. Только я молчала сорок лет. И сгноила свою жизнь в тихой ненависти. Ваша книга… она как луч света в темной комнате. Спасибо.
Она обняла меня, и я почувствовала, как что-то щелкает внутри. Цель достигнута. Если хотя бы один человек благодаря нашей истории почувствовал облегчение, значит, все было не зря.
Халид ждал меня у выхода. Улыбался.
— Горжусь тобой. Очень.
— Спасибо. За то, что был все это время.
— Всегда буду.
Мы поехали не домой, а в кафе. Отметить. Сидели за столиком, и он вдруг сказал:
— Дом мой уже под крышей. Стены возвели. Весной отделку начну. Приезжай, посмотришь. Может, что-то посоветуешь.
— Обязательно приеду.
Он помолчал, потом достал из кармана маленькую коробочку. Не кольцо. Просто маленький серебряный кулон в форме раскрытой книги.
— Это… чтобы помнила. О своей силе. О том, что ты смогла.
Я надела кулон. Он лежал прохладным пятнышком на груди. Рядом с бабушкиным кольцом. Два талисмана. Один — от прошлого, которое научило меня видеть правду. Другой — от настоящего, которое дало силу эту правду рассказать.
Весна того года была ранней и бурной. Книга, вопреки моим опасениям, стала расходиться. Не бестселлером, но ее покупали, читали, обсуждали. В местных газетах вышли рецензии — в основном положительные. Нас с Эльвирой иногда узнавали на улице. Сначала было неловко, потом привыкли.
Эльвира записалась на серьезные курсы дизайна. У нее открылся талант к работе с цветом и тканью. Она начала шить одежду на заказ. Сначала для подруг, потом для незнакомых людей. Дело пошло. Я видела, как она меняется. Выпрямляется, начинает смотреть людям в глаза. Ее красота, которую она раньше использовала как оружие, теперь стала просто частью ее — спокойной, естественной.
Однажды вечером она пришла ко мне в комнату.
— Мне предложили работу. В ателье в райцентре. Не большой должности, просто помощником модельера. Но это начало.
— Это замечательно. Ты согласилась?
— Да. С понедельника выхожу. — Она улыбнулась. — Знаешь, а ведь если бы не все это… не книга, не признание, не больница… я бы так и осталась той же завистливой дурой, что только и умеет, что отнимать чужое. А теперь… теперь я умею создавать. Это намного лучше.
Я обняла ее. Мы стояли так, две сестры, нашедшие друг друга после долгой и страшной разлуки. Уже не прежние, но и не чужие.
Халид закончил отделку своего дома к началу лета. Он пригласил всю нашу семью на новоселье. Дом оказался небольшим, но уютным и светлым. Все сделано своими руками, с любовью и тщательностью.
Отец, осмотрев все, одобрительно хмыкнул.
— Работяга. Молодец. На таком фундаменте и дом простоит сто лет.
Мама накрыла стол в новой кухне. Было шумно, весело. Халид с отцом говорили о стройке, о материалах. Мама с Эльвирой обсуждали узоры для новой коллекции. А я сидела и смотрела на эту картину. На свою новую, сложившуюся, настоящую семью.
Поздно вечером, когда все разошлись по домам, Халид и я остались одни. Мы вышли на маленькую веранду. Внизу раскинулся город, мерцающий огнями.
— Ну вот, — сказал он. — Дом готов. Обещанное исполняю.
— Красивый дом.
— Не хватает только хозяйки.
Я посмотрела на него. На его открытое, честное лицо, освещенное лунным светом. И поняла, что готова. Готова закрыть одну книгу и начать писать новую. Вместе с этим человеком.
— А если хозяйка будет много писать? И приносить в дом истории, которые не всегда веселые?
— Буду читать. И гордиться.
— А если она захочет помочь сестре открыть свое ателье? И потратит на это время и силы?
— Помогу. Чем смогу.
— А если она иногда будет грустить о прошлом?
— Обниму. И напомню, что сейчас у нас есть настоящее. И будущее.
Я улыбнулась. И кивнула.
— Хорошо. Тогда я буду твоей хозяйкой.
Он не стал падать на колени, не стал кричать от радости. Просто обнял меня крепко, как будто боялся, что я исчезну.
— Спасибо. Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.
Свадьбу сыграли скромную, по-семейному. Только самые близкие. Тетя Зара благословила нас старинным ковром. Отец подарил Халиду набор хороших инструментов. Мама плакала, но от счастья. Эльвира была моей свидетельницей. Она стояла рядом и улыбалась, и в ее глазах не было ни капли зависти. Только радость за меня.
Когда мы вышли из загса, на улице светило яркое летнее солнце. Халид взял меня на руки и пронес через весь двор — по старинной традиции. Я смеялась, закрыв лицо букетом.
И в этот момент я поймала себя на мысли, что счастлива. По-настоящему, глубоко, тихо счастлива. Не потому, что отомстила или доказала свою правоту. А потому, что смогла пройти через ад и не сгореть. Смогла простить. Смогла начать все заново. И смогла полюбить — по-взрослому, осознанно, без слепой страсти, но с глубоким доверием и уважением.
Жизнь наладилась. Не стала идеальной. Иногда по ночам мне все еще снился старый дом и хлопающая дверь. Иногда Эльвира впадала в тоску и запиралась у себя. Иногда отец хмурился, вспоминая прошлое. Но это были уже не призраки, которые управляют твоей жизнью. А просто воспоминания, которые сделали нас сильнее.
Я продолжала писать. Вторая книга была уже не о боли, а о выздоровлении. О том, как строить новое на руинах старого. Эльвира помогала мне, стала моим первым читателем и строгим критиком.
Халид расширил мастерскую, взял двух учеников. Его дело росло. Вечерами мы сидели у него дома (теперь уже у нас дома), и он рассказывал о машинах, а я — о сюжетах. Мы учились понимать друг друга. И это было прекрасно.
Однажды осенью мы всей семьей поехали в горы, к тете Заре. Отвезли ей наши книги, новые фотографии. Она встретила нас как всегда — сурово, но глаза ее светились.
— Ну что, выжили? — спросила она, усаживая за стол.
— Выжили, — ответила я.
—