В обед он пришел домой, весь перепачканный. Самира, уже вернувшаяся из садика, с визгом бросилась ему навстречу.
— Папа! Грязный! — Это не грязь, это краска победы, — серьезно сказал он, подхватывая ее на руки, не боясь испачкать. — Мы с дядей Тимуром сегодня такую тачку оживили, хозяин аж прослезился от счастья.Мы сели обедать. Мама, как всегда, наложила всем по полной тарелке. За столом говорили о простом. О том, что отец звонил — спрашивал, не поедем ли в выходные, поможет забор покрасить. О том, что у Эльвиры дела идут в гору, она получила заказ на пошив костюмов для местного театра. О том, что Самира в садике выучила новую песню и теперь будет ее петь. Обычная жизнь. Без драм, без скандалов. Я ловила себя на том, что ценю эти простые разговоры больше любых сокровищ.
После обеда Халид снова ушел в мастерскую — доделывать срочный заказ. Я уложила Самиру спать, села доделывать правки для редактора. Писала о том, как важно после большой бури не просто отстроить заново стены, а заселить дом новыми смыслами. О том, что прощение — это не однократный акт, а ежедневный труд. О том, что семья — это не только кровь, но и выбор.
Вечером, как и обещала, заехала Эльвира. Выглядела она уставшей, но довольной.
— Ну как невеста? — спросила я, наливая ей чай. — Оказалась не капризной, а просто перепуганной. Боится, что жених разочаруется, что родители не одобрят выбор платья. Сидели с ней два часа, пили чай, разговаривали. В итоге выбрали фасон попроще, но элегантный. Уехала счастливая. — Эльвира отпила чаю, вздохнула. — Знаешь, иногда я смотрю на этих девушек, которые приходят за свадебными платьями, и думаю… а я бы теперь смогла? Выйти замуж? Довериться?— А ты хочешь?
— Не знаю. Пока нет. Мне и так хорошо. Есть дело, которое люблю. Есть семья, которая меня приняла обратно. Есть племянница, которую можно баловать. Свобода… она дорогого стоит. После той тюрьмы, в которую я себя сама загнала… — она замолчала, смотря в чашку. — Иногда мне все еще снится тот розовый телефон. И я просыпаюсь в холодном поту. Но теперь я могу встать, подойти к окну, посмотреть на город, на огни… и понять, что это просто сон. А реальность — здесь. И она хорошая.Я молча взяла ее руку. Мы сидели так, пока не вернулся Халид. Увидев нас, он улыбнулся.
— Совет да любовь? — Что-то вроде того, — ответила Эльвира, вставая. — Ладно, пойду. Завтра рано вставать. Поеду в село, к отцу. Он просил помочь с документами для газа. Да и маме передам гостинцев.После ее ухода Халид сел рядом со мной на диван.
— Устал? — Немного. Но дело сделано. Машина уехала, клиент доволен. — Он обнял меня за плечи. — А ты как? — Пишу. Вспоминаю. Иногда еще плачу над чужими письмами. — Это нормально. Значит, сердце не зачерствело.Мы сидели в тишине. Самира сладко посапывала в своей комнате. В доме было тепло и безопасно.
Я рассмеялась.
— Поэт. — Для тебя — могу быть кем угодно.Наступили выходные. Мы, как и договаривались, поехали в село. Отец ждал нас на крыльце нового дома. Дом за пять лет тоже обжился. Разросся сад, появилась беседка, мангал. Отец, несмотря на возраст, казался помолодевшим. Он нашел себя в роли деда и в заботах о своем хозяйстве. Гордился тем, что почти все в доме сделано его руками.
Самира, едва выскочив из машины, помчалась к нему с криком «Деда!». Он подхватил ее, закружил, потом посадил на плечи и повел показывать новорожденных козлят.
Мы с мамой и Эльвирой пошли в дом готовить обед. Мама, как всегда, командовала процессом, мы с Эльвирой были на подхвате. Было шумно, весело, по-домашнему.
За обедом за большим столом собралась вся наша странная, неидеальная, но настоящая семья. Отец, мама, я, Халид, Эльвира, Самира. Говорили все сразу, смеялись, передавали друг другу блюда. Отец рассказывал, как сосед пытался продать ему бракованного бычка, а он раскусил обман. Халид делился планами купить новый подъемник для мастерской. Эльвира — идеями для новой коллекции, вдохновленной горными узорами. Я — тем, что получила письмо из женского кризисного центра в соседнем регионе. Они просили разрешения использовать мою первую книгу в работе с пострадавшими. Я, конечно, согласилась.
— Молодец, — сказал отец, когда стих гам. Он смотрел на меня через стол, и в его глазах была та самая, редкая, мягкая гордость. — Дело делаешь. Важное.
— Не одна, — поправила я. — Мы все делаем.После обеда отец и Халид ушли красить забор. Мы с Эльвирой и мамой помыли посуду, потом вышли в сад. Самира спала в гамаке под яблоней. Мы сели на скамейку, пили чай с вареньем из лепестков роз.
— Как думаешь, — сказала мама вдруг, глядя куда-то вдаль, на синеющие горы, — а что было бы, если бы… если бы мы тогда, пять лет назад, не решились на правду? Если бы Алия уехала в горы и сгинула, а мы бы жили дальше в той лжи?Наступило молчание. Каждая из нас знала ответ. Но озвучила его Эльвира.
— Я бы, наверное, вышла за Руслана. Была бы внешне благополучной женой. Тайно встречалась бы с Исламом, пока он не нашел бы себе новую игрушку. Ненавидела бы себя еще сильнее. А потом… либо спилась бы, либо сделала с собой что-нибудь. По-настоящему. — А я, — тихо сказала мама, — так бы и сидела между двух огней. Боялась бы слова сказать. И сошла бы в могилу с камнем на сердце. — А я, — добавила я, — стала бы озлобленной, холодной тенью. Или, в лучшем случае, тихой, затравленной монашкой где-нибудь в глухом ауле. Без любви, без дела, без будущего.Мы смотрели друг на друга. И понимали, что выбрали единственно возможный путь. Тот, что вел через боль, через позор, через страх — но к свету.
— Хорошо, что мы сделали так,