— Как ты? По-настоящему. Без этих твоих «все нормально».
Я отломила кусочек, медленно его прожевала. И поняла, что могу говорить правду.
— Знаешь, а ведь… действительно нормально. Иногда даже больше, чем нормально. Я просыпаюсь и понимаю, что мне не нужно ни под кого подстраиваться. Не нужно гадать, в каком настроении придет он. Не нужно готовить ужин для двоих, если я хочу есть просто йогурт. Это… это невероятное чувство — быть хозяйной своих мыслей, своего времени, своего молчания.
— А не бывает страшно? — тихо спросила Лиана.
— Одной?
— Было, — честно призналась я.
— Первые дни… это был просто животный ужас. Как будто тебя выбросили из самолета без парашюта. Но потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на земле. Может, и ушиблась, но жива. И начинаешь осматриваться. И видишь, что мир вокруг… он не враждебный. Он просто другой. И в нем есть место для тебя.
— А что с… тем самым таксистом? — осторожно поинтересовалась Зарина.
— Руслан? — я покачала головой.
— Нет. Мы поговорили. Поняли, что были друг для друга скорее спасательными кругами в бурю, а не… настоящим чувством. Он хороший человек. Но нам нужно было проплыть мимо друг друга, чтобы каждый пошел своим курсом.
— Мудро, — кивнула Зарина.
— Очень мудро. Многие на твоем месте бросились бы в новые отношения, как в омут, лишь бы не оставаться одним.
— Я уже научилась плавать, — улыбнулась я.
— Пусть и по-собачьи. Но мне уже не так страшно глубины.
Мы болтали еще несколько часов. О работе, о глупых клиентах Лианы, о новых увлечениях Зарины — она вдруг записалась на аргентинское танго. Они рассказывали смешные истории из своей жизни, и я смеялась — легко, искренне, не заставляя себя.
И я ловила себя на мысли, что смеюсь не для вида, не чтобы кому-то понравиться или создать видимость «нормальности». А потому что мне действительно было смешно и хорошо.
Когда они ушли, оставив после себя крошки на плед и ощущение тепла в маленькой квартире, я еще долго сидела на полу, обняв колени.
Одиночество больше не было пугающим, давящим грузом. Оно было выбором. Осознанным и правильным. А сегодня я выбрала компанию. И это тоже был мой выбор.
На следующее утро я проснулась с новым, странным, непривычным чувством. Не пустоты, не тревоги, а… спокойной, глубокой уверенности. Я заварила кофе в своей старой турке, села у окна на подоконник, поджав под себя ноги, и смотрела, как просыпается город. Первые машины, люди с собаками, разносчик с корреспонденцией. И подумала, что, возможно, счастье — это не какое-то грандиозное событие, не вечный праздник.
Это — утренний кофе в тишине, которая тебя не душит. Это — смех с подругами, от которого болят скулы. Это — веточка эвкалипа в букете, которую никто не заметит, но без которой все развалится.
Это — знание, что твой дом — это твоя крепость, и ты сама, своими руками, возводишь ее стены, кирпичик за кирпичиком, и никто не имеет права диктовать тебе, какой она должна быть.
Я достала блокнот, который купила еще в первые, самые темные дни после ухода. Раньше я боялась в него заглядывать, казалось, он обожжет меня пустотой. Сейчас я открыла его на первой странице. Чистый лист. Я взяла ручку и вывела: «План Айлы».
Пока там был только один, самый главный и самый сложный пункт: «Жить. Просто жить. Осознанно. Честно. Не оглядываясь».
Но для человека, который еще полгода назад забыл, что это значит, этот единственный пункт был целой вселенной. Вселенной, полной страхов, сомнений, но и бесконечных возможностей.
Я была подобна тому первому крокусу, что пробился сквозь промерзший асфальт. Хрупкая, еще не окрепшая, но невероятно упрямая. И я знала — весна обязательно придет. Она уже стучалась в мое окно легким ветерком и робким солнцем. И я была готова ее впустить.
Двадцать вторая глава. Корни и крылья
Недели плавно перетекали в месяцы, и моя новая жизнь понемногу обретала форму и плотность. Это уже не был хрупкий росток, пробивающийся сквозь асфальт; теперь это было молодое деревце, пускающее корни в новой почве и с каждым днем становящееся крепче.
Я все еще работала в цветочной лавке у Марьям, и это место стало для меня не просто работой, а своего рода храмом, где я постигала не только язык цветов, но и язык собственной души.
Однажды утром, разбирая новую поставку, я обнаружила в ящике с роскошными, бархатистыми розами несколько сломанных стеблей. Бутоны были еще прекрасны, полны жизни, но их поврежденные «шеи» обрекали их на скорую гибель.
В прежней жизни это вызвало бы во мне лишь раздражение — еще одна неудача, еще один изъян. Теперь я смотрела на них с иным чувством.
— Марьям, — позвала я, показывая ей сломанные цветы.
— Выбросить?
Она подошла, ее внимательные глаза заботливо осмотрели поврежденные стебли. Она взяла один из них в свои жилистые, испачканные землей руки, погладила его.
— Выбрасывать, Айла, — это всегда самое простое. И самое последнее дело. Смотри.
Она взяла острый нож и аккуратно, с хирургической точностью, сделала свежий срез под углом, удалила шипы и нижние листья, которые могли бы загнить в воде.
— Видишь? Жизнь еще здесь. Она просто хочет другого шанса. Другой формы.
Затем она нашла на полке небольшую, но изящную вазочку из матового стекла, налила в нее чистой, прохладной воды, капнула специального питательного средства.
— Теперь главное — найти им правильное применение. Подходящую среду. Ту, где их изъян станет их изюминкой.
Она расставила сломанные розы в вазе с такой искусной небрежностью, что они выглядели не браком, не несчастными калеками, а специально собранной миниатюрной, утонченной композицией. Они казались хрупкими, но не сломленными. Трогательными в своей уязвимости.
— Видишь? — улыбнулась Марьям, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.
— Даже сломанное можно превратить в нечто прекрасное. Нужно лишь перестать видеть в изъяне — катастрофу. А увидеть в нем — особенность. Историю.
Ее слова, как всегда, попали точно в цель, отозвавшись во мне глухим, мощным стуком. Я ведь и была такой сломанной розой. Выброшенной из собственной жизни за ненадобностью, за «несоответствие стандарту».
Но Марьям дала мне «воду» — работу, покой, простые, но такие важные человеческие слова. А я… я нашла в себе силы