Я не смотрела ему вслед. Я достала из кармана ключи, холодные и мокрые, вставила их в замочную скважину, открыла дверь и вошла в подъезд.
В лифте, поднимаясь на свой этаж, я облокотилась на стену и закрыла глаза. Не было ни слез, ни истерического облегчения, ни триумфа. Было лишь ощущение… завершенности. Глубокой, тотальной завершенности.
Как будто последняя незакрытая страница старой, давно прочитанной книги была наконец перевернута, и книга эта была аккуратно отнесена на самую дальнюю полку памяти.
Я вошла в свою квартиру, сняла промокшую одежду, развесила ее сушиться, заварила себе тот самый чай с имбирем, как и планировала. Села в свое любимое кресло у окна, завернулась в плед и смотрела, как дождь продолжает свой бесконечный танец за стеклом, отражаясь в тысячах городских огней.
Первая гроза в моей новой жизни миновала. И я выстояла. Не дрогнув. Не сломавшись. Не оглянувшись назад с тоской или сожалением. Щит моего спокойствия выдержал удар. Более того, он стал еще прочнее.
Я была свободна. Не только по документам, не только физически. Я была свободна внутри. От прошлого. От обид. От призраков. И это завоевание, добытое такой дорогой ценой, было самым главным в моей жизни. Я сделала глоток горячего, обжигающего чая, и его вкус показался мне на удивление сладким.
Двадцать четвертая глава. Собственный свет
Прошло полгода. Целых шесть месяцев с того дня, как я переступила порог нашего — нет, уже его — дома в последний раз, сжимая в потной ладони ключи от собственного неизвестного будущего.
Иногда, в редкие моменты тишины, мне приходилось напрягать память, чтобы воскресить в воображении детали той, предыдущей жизни: терпкий, древесный запах его дорогого одеколона, который висел в прихожей; цвет обоев в спальне — холодный серый, который он сам выбрал, не спросив моего мнения; характерный, властный звук его ключа, поворачивающегося в замке ровно в девять вечера, если он, конечно, решал прийти домой.
Все эти воспоминания отдалились, потускнели, словно происходили не со мной, а с героиней какого-то грустного, немного чуждого мне теперь фильма.
Моя жизнь теперь была другой. Не просто «новой» в смысле обстоятельств, а по-настоястрой, изнутри преображенной, моей. Она обрела свою собственную, уникальную мелодию, свой ритм, свою тональность.
Я все еще работала в цветочной лавке у Марьям, но теперь я была для нее не просто наемным работником, а почти партнером, правой рукой. Мы вместе обсуждали новые поставки, совместно выбирали ассортимент, и она все чаще и увереннее доверяла мне составление сложных, дорогих, ответственных букетов для наших самых взыскательных корпоративных клиентов.
— Айла, — сказала она как-то утром, наблюдая, как я почти интуитивно подбираю оттенки нежно-сиреневых гортензий к бархатистым, глубоким бордовым розам.
— У тебя дар. Настоящий. Ты не просто составляешь цветы. Ты чувствуешь их. Ты разговариваешь с ними. Видишь не товар, а живых, дышащих существ, у каждого из которых своя душа.
Я улыбнулась, продолжая свою работу. Возможно, в ее словах была доля правды. За эти месяцы я научилась чувствовать. В первую очередь — себя. Свои истинные, а не навязанные желания. Свою усталость, которую я теперь имела право признать без чувства вины. Свою радость, которую мне не приходилось делить с кем-то в надежде, что он ее одобрит.
Моя маленькая, когда-то пустоватая квартира постепенно превратилась в настоящий, обжитый, дышащий дом. На стенах, наконец, появились картины — не безликие репродукции из мебельного магазина, а постеры с видами суровых и величественных гор, которые я всегда так любила, но которые категорически «не вписывались в концепцию» нашего с Магомедом интерьера.
На кухне, на самом видном месте, стояла высокая прозрачная ваза, в которую я каждую неделю покупала себе несколько свежих, простых, но прекрасных в своей простоте цветов — не из роскоши или желания покрасоваться, а просто потому что мне нравилось, как они выглядят, как нежно пахнут, и как они преображают пространство, наполняя его жизнью.
Зарина стала постоянным и желанным гостем в этом моем новом мире. Мы вместе ходили в кино на дурацкие комедии, которые он терпеть не мог; мы посещали небольшие выставки местных художников; а иногда мы просто валялись у меня на диване, болтая обо всем на свете — о работе, о книгах, о мужчинах, о смысле жизни.
Я даже нашла в себе смелость записаться на долгожданные курсы керамики. Мои первые «творения» были кривыми, неуклюжими, смешными, но я лепила их своими руками, и это приносило мне невероятное, почти детское, чистое удовлетворение.
Однажды вечером, когда я заканчивала обжигать в печи свой очередной, уже чуть более удачный горшок в мастерской, ко мне подошел наш преподаватель, Артем, мужчина лет сорока с спокойными, добрыми глазами и сильными, умелыми руками, навсегда покрытыми тонким слоем засохшей глины.
— Знаешь, Айла, — сказал он, внимательно разглядывая мое изделие, — у тебя действительно хорошо получается. Чувствуется… не спешка, не желание сделать идеально. А какое-то внутреннее терпение. Ты не боишься ошибиться, испортить. Ты позволяешь материалу диктовать тебе форму.
Я улыбнулась, вытирая мокрые, заляпанные глиной руки о фартук.
— Спасибо, Артем. Я, наверное, уже многое испортила в своей жизни, — сказала я без тени драмы.
— Так что испортить кусок глины — это уже не самое страшное, что может со мной случиться.
Он рассмеялся, его глаза сощурились.
— Мудрый подход, надо брать на вооружение. Кстати, как тебя зовут? Мы как-то до сих пор не познакомились нормально.
— Айла, — ответила я.
— Очень приятно, Айла. Я — Артем.
Это был простой, ни к чему не обязывающий, человеческий разговор. Но в нем не было ни капли той тягостной жалости, ни любопытствующего сочувствия к моему «тяжелому прошлому», которых я так боялась в первые недели.
Я была для него просто Айлой. Новой студенткой на курсах, которая неплохо лепит из глины. И в этой простоте была огромная, исцеляющая ценность.
В тот вечер, возвращаясь домой с заветным, еще теплым от печи горшком в руках, я думала о том, как радикально все изменилось. Я больше не была «женой Магомеда Рамазанова», не была «несчастной разведенкой, бросившей мужа», не была «позором для своей семьи». Я была просто Айлой. Той, что работает с цветами. У которой есть верная подруга Зарина. Которая ходит по вечерам на курсы керамики. Чья жизнь, пусть и не идеальная, не роскошная