Когда я вошёл в палату, там было тихо и пусто, словно жизнь из неё ушла. Эли не было. Я оставил на столике гостинцы из кофейни и свидетельство о рождении в яркой, красивой обложке, надеясь, что она обратит на это внимание, что это станет первым шагом к примирению.
Затем направился в отделение для малышей, движимый единственным желанием — увидеть дочь.
Моя девочка, моя крошка… Веруньке уже сняли купол, освобождая её от стеклянного плена, и я впервые смог дотронуться до её крохотной, нежной, невероятно тёплой ручки. Это ощущение — словно прикосновение к самой сути жизни, к её истоку, к чему-то абсолютно чистому.
Я мог бы стоять там часами, безмолвно внимая этому чуду, но время, словно быстрый речной поток, несло меня вперёд — на пути к отделению я встретил Элю.
Она стояла в коридоре, погружённая в разговор по телефону, словно окутанная невидимой оболочкой. Её голос был тихим, почти шелестящим, но в нём ясно слышались усталость, накопившаяся за долгие недели, и что-то ещё — быть может, стальная решимость, прорезающаяся сквозь внешнюю хрупкость.
— Мам, подготовь всё, пожалуйста, если ты не против, мы к тебе... — услышал я её слова, прозвучавшие подобно неожиданному удару.
Тёща что-то говорила, Эля тоже, но я их уже не слышал, словно внезапно оглох.
Слова, только что вырвавшиеся из её уст, эхом гремели в моей голове, отдаваясь гулким колоколом, и я никак не мог их осмыслить, собрать воедино.
«Мы к тебе».
Что это значит? Их выписывают? Куда она собирается ехать, увозя мою дочь?
Каждая мысль ударяла, как молот по наковальне, отзываясь тупой болью. Я не мог поверить, что всё, ради чего я так старался, все мои усилия, надежды, бессонные ночи, может быть разрушено так быстро, так просто, без объяснений.
— Нет, мам, я не стану ничего говорить Стасу. Он уже несколько дней не приезжает, поэтому мы тихо и без скандалов поедем к тебе... — сказала она, и её голос был настолько спокойным, настолько бесстрастным, будто это решение уже давно созрело в её голове, принятое и осознанное, словно высеченное на камне.
Я не мог поверить собственным ушам, казалось, я сплю, и это лишь кошмар. Она действительно собирается уехать. Увезти нашу дочь, лишить меня, оставить в полном неведении. Даже не удосужиться сказать мне ни слова, не бросить даже намёка на прощание.
Всё это — после всего, что я сделал, после всех отчаянных попыток исправить свои ошибки, загладить вину. В висках начало стучать, кровь буквально пульсировала, отдаваясь оглушительным шумом в ушах, заглушая все остальные звуки.
Тёща продолжала что-то говорить, но я уже не слышал её слов, они растворялись в грохоте собственного сознания. Каждое слово Эли било сильнее любого физического удара, пронзая насквозь.
Тихо и без скандалов? Она действительно думает, что это сойдёт ей с рук? Что она сможет снова скрыться, исчезнуть с дочерью, будто меня не существует, будто моя жизнь не переплетена с их судьбами?
Красная пелена застилала глаза. Всё внутри вскипало, как вулкан перед неизбежным извержением, грозя разорвать меня изнутри. Я не помню, как оказался за дверями госпиталя. Меня буквально вынесло из здания, словно неведомая сила, подхватив, выбросила вон.
На улице холодный, влажный воздух резко ударил в лицо, обжигая кожу, но не принося ни малейшего успокоения. В груди всё ещё бушевала буря, свирепый шторм эмоций. Мои шаги были быстрыми, почти автоматическими, уносящими меня прочь, но я сам не знал, куда иду, куда несёт меня этот неконтролируемый порыв.
Снова бежать от меня? Снова оставить меня одного, брошенного на произвол судьбы? Забрать мою дочь и исчезнуть, будто я не заслуживаю быть рядом, будто моё право на отцовство ничтожно? Сколько раз я уже переживал этот леденящий душу кошмар? Сколько раз я обещал себе, клялся, что сделаю всё, абсолютно всё, чтобы этого не случилось вновь? И вот оно — снова, повторяется, словно злая насмешка судьбы.
Каждая мысль была как кинжал в сердце, безжалостно пронзающий насквозь.
Разве я не доказал, что готов ради неё и Веруньки на всё, преступая через себя? Разве не заслужил хотя бы каплю доверия, крошечный проблеск веры в меня?
Внутри клокотала злость, смешанная с горьким, всепоглощающим отчаянием. Я понимал, что если сейчас, в этот самый момент, ничего не сделаю, то потеряю их навсегда, окончательно и бесповоротно.
30
Эльвира
Новость о том, что нас с дочкой готовят к выписке, обрушилась на меня, словно гром среди ясного неба, внезапно, оглушительно. Всё внутри перевернулось, смешалось в хаотичный клубок чувств.
Я так привыкла к этим стенам, к этой иллюзии защищённости, к тому, что здесь я и моя малышка окружены неусыпной заботой, что даже не задумывалась о том, что этот период закончится. Здесь было хорошо, спокойно, комфортно, словно в колыбели, огражденной от всех невзгод.
А теперь… теперь мы должны будем уйти в этот большой, пугающий мир, где нас, по сути, никто не ждёт, никого, кроме друг друга.
Я смотрела на свою маленькую принцессу, которая энергично махала крохотными ручками, и буквально умирала от страха, подступившего к горлу.
Как нам жить дальше, в этой неопределённости? Как я справлюсь со всем этим в одиночку?
Её крохотные пальчики сжимались и разжимались, она выглядела такой живой, такой полной нерастраченной энергии, а я… я чувствовала себя сломленной, раздробленной на мельчайшие осколки. А ведь у моего солнышка даже свидетельства о рождении ещё не было, и это добавляло тревоги.
Мне предстояло строить жизнь с нуля. Полностью. Без плана, без чьей-либо помощи, полагаясь лишь на собственные силы.
Моя девочка пока не совсем здорова, она будет требовать много внимания, много заботы, а я даже не представляла, как справлюсь с этим одна. Мама, конечно, могла бы помочь, проявив своё участие, но я не хотела вешать свои проблемы на неё, обременять её своими тяготами.
Поэтому решила: у неё мы побудем только первое время, короткий переходный период, а потом я с крохой найду нам своё собственное, укромное жильё, где мы сможем обрести покой и начать новую главу.
На Стаса я уже не надеялась, ибо мосты доверия были сожжены дотла. И доверять ему не хотела, не могла, после всего, что произошло, после той отвратительной сцены с Ритой и неким Павлом, где вся ситуация предстала в ином, жутком свете. Внутри вновь разлилась ненависть к бывшей подружке за то, что она так бесцеремонно