И они замерли.
Все до одного. Волк, летящий на горло ящера, застыл в воздухе, его лапы беспомощно повисли. Другие, рвавшие плоть, окаменели с оскаленными мордами. Даже мой ящер перестал биться, его могучие мускулы застыли в неподвижности. На мгновение воцарилась абсолютная, нереальная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием стражников.
Это мгновение длилось, может, две секунды. Но его хватило Хаггару и его людям. Мечи и алебарды обрушились на обездвиженных тварей. Бойня была быстрой и жестокой.
Когда последний волк испустил дух, чарас рассеялся. Ящер снова забился в истерике, стражники, тяжело дыша, добивали раненых зверей. А я... я сидела в седле, ощущая страшную, выворачивающую наизнанку пустоту. Голова раскалывалась, в глазах потемнело, и меня охватила такая тошнота, что я едва удержалась, чтобы не рухнуть с ящера. Все тело дрожало мелкой дрожью, как после удара током.
— Барышня! Вы ранены? — Хаггар подбежал ко мне, его лицо было бледным под ссадинами и брызгами крови.
— Нет... — мой голос прозвучал хрипло и чужим. — Я... просто испугалась.
Он посмотрел на меня с странным выражением — не только с заботой, но и с суеверным страхом.
— Они... они вдруг остановились. Словно в столкнулись со стеной. Никогда такого не видел.
— Удача, — прошептала я, отводя взгляд. — Просто удача.
Но я знала, что это была не удача. Это была сила. Та самая, о которой говорил Элдор. Грубая, примитивная, но невероятно мощная магия силы. И она требовала ужасной цены.
Всю обратную дорогу я молчала, цепляясь за гриву ящера и чувствуя, как мир вокруг плывет. Я спасла свою жизнь и жизни своих людей. Но внутри меня поселился новый, леденящий страх. Не перед зверями или Регентом. А перед самой собой. Перед тем, что таилось во мне и что могло вырваться наружу с такой уничтожающей силой. Сила, которую я не могла до конца контролировать, была опаснее любого шипастого волка.
Глава 15
Следующие несколько дней я провела, словно в тумане. Энергия возвращалась медленно, оставив после себя стойкое ощущение хрупкости, как будто я была стеклянной куклой, в которую вложили слишком мощную пружину. Паралич волков был не контролируемым действием, а взрывом. Мне нужно было понять свои границы. И делать это следовало втайне.
Я выбрала самый дальний, заброшенный чердак замка, куда даже слуги заглядывали раз в полгода. Моими подопытными, как и в начале, снова стали камнегрызы. Но теперь я ставила перед собой другую задачу. Я пыталась не успокоить их, а заставить сделать что-то противоестественное. Например, подойти к краю чердака, где дул сквозняк, которого они инстинктивно боялись.
Сначала ничего не выходило. Я посылала мысленный приказ: «Иди туда», но пушистый комок лишь настораживался и замирал. Его инстинкт самосохранения был сильнее. Тогда я попробовала тоньше. Вместо приказа я начала внушать ощущение. Я концентрировалась на образе сочной, зеленой травинки, лежащей в том самом страшном месте, и проецировала чувство голода и желания.
И это сработало. Камнегрыз, сначала нерешительно, а потом все увереннее, пополз к краю. Он остановился в сантиметре от пропасти, тщетно нюхая воздух в поисках несуществующей еды. Я тут же отключила воздействие, и он, озадаченно тряхнув мордочкой, отскочил прочь.
Успех был ошеломляющим и пугающим. Я могла не просто командовать. Я могла манипулировать. Создавать ложные ощущения.
Следующий эксперимент был опаснее. Я решила попробовать на человеке. Целью стал молодой стражник у ворот, парень с простоватым, добродушным лицом. Я стояла в тени арки, наблюдая за ним. Он выглядел скучающим. Я сконцентрировалась и послала ему простой, базовый импульс: Жажда.
Ничего не произошло. Я усилила концентрацию, представляя, как пересыхает во рту, как хочется глотнуть прохладной воды из колодца, что был в двух шагах.
Стражник внезапно облизнул губы, кашлянул и беспокойно оглянулся. Он постоял еще минуту, потер горло и, бросив виноватый взгляд на свой пост, быстрым шагом направился к колодцу.
У меня перехватило дыхание. Это было слишком легко. Слишком... страшно.
В тот же день я стала свидетелем, как экономка отчитывала одну из новых горничных за разбитую чашку. Девушка съежилась от страха. Мне стало ее жалко. И, движимая порывом, я послала экономке импульс: Неуверенность.
Я не хотела, чтобы она отменила выговор. Просто... чтобы смягчилась.
Экономка, уже занесшая руку для щелчка по лбу, вдруг замерла. Ее уверенность куда-то испарилась.
— Ладно... — пробормотала она, опуская руку. — Смотри у меня... Иди.
Горничная, не веря своему счастью, шмыгнула прочь.
Я вернулась в свои покои, и меня трясло. Не от истощения, а от осознания открывшейся бездны. Я могла заставить человека захотеть пить. Я могла заставить его усомниться в себе. А что, если попробовать сильнее? Заставить почувствовать страх? Гнев? Послушание?
Дверь в сознание другого человека была приоткрыта. И искушение войти было почти непреодолимым. Это была бы такая легкая победа. Унять Фредерика. Приструнить зарвавшегося управителя. Заставить кого угодно сделать то, что я хочу.
Но я вспомнила глаза Торвальда — полные бессильной ярости, но свои. Его мысли, его воля, пусть и уродливые, принадлежали ему. Вторгнуться в них... это было бы хуже, чем убийство. Это было бы рабством.
Я подошла к зеркалу и посмотрела в глаза девочке, которой стала.
— Никогда, — тихо, но четко сказала я своему отражению. — Никогда не делать этого с человеком. Только для защиты. Только в крайнем случае. Никогда — для удобства или выгоды.
Это был не просто запрет. Это был рубеж, который я провела внутри себя. Граница между использованием дара и потерей себя. Между силой и тиранией.
Я прикоснулась пальцем к холодному стеклу.
— Мы с тобой и так играем с огнем, Полина. Не стоит превращаться в того, с кем мы боремся.
С этого дня мои тайные тренировки изменились. Я училась не тому, как проникнуть в чужой разум, а тому, как защитить свой. Как ограждать себя от непроизвольных всплесков. Как сделать свою волю не мечом, а щитом. Потому что я поняла главное: самая большая опасность исходила не от Регента, королевы или Фредерика. Она таилась во мне самой.
Следующая поездка по деревням была запланирована давно — нужно было оценить готовность к посевной. Но вместо картинки пробуждающейся жизни меня встретило гнетущее молчание. В воздухе витал сладковато-кислый запах болезни. Возле одной из хат собралась кучка людей, и доносились приглушенные рыдания.
Староста, увидев меня, бросился вперед с лицом, искаженным отчаянием.
— Барышня! Кара небесная на нас обрушилась! Кишечная лихорадка! Уже двое малышей... а взрослые слегли, сеять некому!
Я вошла в избу. Духота, смрад.