Он встал, отряхнул с колен несуществующую пыль и молча удалился в темноту, оставив меня наедине с треском костра и странным чувством вины, как будто моя растущая легкость была предательством по отношению к его вечной серьезности.
Эван вернулся, его лицо сияло улыбкой.
— Что, мой ледяной брат опять навевал меланхолию? Не обращайте внимания. Он питается ею, как вальки — свежей травой. А мы с вами, дорогая моя временная супруга, будем питаться… а вот и ужин несут! И, судя по запаху, чем-то гораздо более вкусным, чем меланхолия.
Я снова улыбнулась, но на сей раз улыбка вышла слабой. Я смотрела на двух братьев — одного, который нес свой крест молча и в одиночестве, и другого, который старался нести меня на руках через все тревоги. И я понимала, что наша общая дорога в Заморье вела каждого из нас к своему, отдельному берегу. И что грань между фиктивным браком и настоящей дружбой, как и грань между холодной долей и теплым участием, становится все призрачнее с каждым пройденным милей.
* * *
Сначала на горизонте появилось лишь зарево, неестественно ровное и яркое, без отсветов пламени. Оно росло с каждым часом, оттесняя бледные звезды и наполняя небо холодным, фосфоресцирующим сиянием. Я провела всю ночь у окна экипажа, не в силах оторвать взгляд, пока наконец утром перед нами не открылась долина, и я не увидела его. Аль-Шариф.
Это был не город. Это была вспышка рассудка в мире, который я считала погруженным в вечные сумерки суеверий и традиций. Башни, отточенные до игл, взмывали в небо, и их шпили не венчали кресты или гербы, а горели сферами чистого света. По улицам, широким и идеально прямым, бесшумно скользили экипажи без лошадей, сделанные из полированного металла и матового стекла, и лишь мягкое свечение под их днищем выдавало магическую природу их движения. Воздух был не просто чистым — он был стерильным, без привычной пыли и запахов, лишь с легкой озоновой ноткой, словно после грозы.
— Ну что, мадам ван Дромейл, — голос Эвана прозвучал как раз рядом с окном. Он слез со своего валька, чтобы идти рядом с экипажем, и его лицо озаряла та же гордость, с какой я когда-то водила гостей по своим отстроенным фермам. — Встречайте. Колыбель цивилизации, как мы здесь считаем. И, надо признать, не без оснований.
Я не могла вымолвить ни слова. Мой мозг, привыкший анализировать и раскладывать все по полочкам, отказался работать. Это было слишком. Слишком прекрасно, слишком фантастично, слишком… чуждо.
— Повозки на кристаллических ядрах, — пояснил Эван, следуя за моим взглядом. — Энергия солнца, накопленная в специальных кварцевых матрицах. Чисто, эффективно и не воняет навозом, что лично я считаю главным достижением.
Мы медленно двигались по широкому проспекту. Над нами, между башнями, висели мосты-акведуки, по которым не текла вода, а струился свет, переливаясь всеми цветами радуги. Вместо вывесок на зданиях сияли сложные движущиеся символы — магические глифы, понятные, видимо, каждому жителю.
— Это… не похоже ни на что, что я когда-либо видела, — наконец прошептала я.
— На то он и Заморье, — усмехнулся Эван. — Силеста для нас — это глухая, заснеженная провинция, где все еще верят, что мытье полов раз в неделю — признак роскоши. Добро пожаловать в будущее, Гайдэ.
Он назвал меня по имени. Без титула, без фамилии. В этом оглушительном великолепии это прозвучало как единственная знакомая и прочная вещь в рушащемся мире.
Особняк Ван Дромейлов оказался в одном из тихих, столь же безупречных районов. Он не был похож на силестанские замки с их грубой каменной мощью. Это была легкая, ажурная постройка из белого мрамора и стекла, утопающая в зелени висячих садов, которые цвели ярусами, вопреки всем законам природы.
Внутри не было и намека на уютный полумрак поместий Силесты. Просторные залитые светом залы, высокие потолки, от которых веяло прохладой. Стены не были украшены гобеленами — они сами были гобеленами, меняющими цвет и узор в зависимости от времени суда. Под ногами струился мягкий, теплый ковер, и я с удивлением поняла, что он излучает легкое, согревающее биополе.
Слуги в белых, струящихся одеждах молча встречали нас, их движения были отточены и эффективны. Ни поклонов, ни подобострастных взглядов — лишь вежливая внимательность.
Эван провел меня по анфиладе комнат, и каждая была чудом.
— Это оранжерея, — он указал на помещение под стеклянным куполом, где среди экзотических цветов порхали создания, похожие на колибри из чистого света. — Растения подобраны так, чтобы очищать воздух и гармонизировать пространство. А это — библиотека.
Я застыла на пороге. Полки с книгами здесь были лишь частью системы. В воздухе плавали голографические свитки, и стоило поднести руку, как текст оживал, а иллюстрации превращались в объемные, движущиеся модели.
— Здесь собраны знания со всего мира, — сказал Эван, наблюдая за моей реакцией. — Думаю, вам здесь понравится.
Наконец он подвел меня к двум высоким дверям из темного дерева.
— Ваши апартаменты. Мои — в противоположном крыле. У вас есть все необходимое. Если что-то понадобится, — он указал на изящный серебристый диск на столе у входа, — просто коснитесь этого и произнесите мое имя. Система свяжет вас со мной.
Он не стал пытаться войти, уважая условия нашего договора даже здесь, в своем доме.
— Отдохните. Осмотритесь. Аджарская цивилизация может быть… подавляющей для неподготовленного ума. Если станет тяжело, я рядом.
Он ушел, оставив меня одну на пороге этих хором. Я медленно вошла внутрь. Апартаменты были огромны, красивы и… бездушны. Идеальная клетка, созданная по последнему слову магии и техники. Я подошла к огромной стеклянной стене, заменявшей окно, и уперлась в нее лбом. Стекло было теплым.
Внизу, в саду, я увидела Райена. Он стоял, глядя на какой-то сложный прибор в своих руках, его поза была такой же собранной и отстраненной, как и всегда. Он поднял голову, и его взгляд на мгновение встретился с моим через стекло. Ни удивления, ни приветствия. Лишь короткий, кивающий жест, словно он констатировал факт: «Да, вы здесь. Процесс идет по плану». Затем он развернулся и ушел вглубь сада.
Я осталась одна в сияющем будущем, в роскошной тюрьме, в роли жены и одновременно чужой. Город горел за стеклом, беззвучный и совершенный. Я была свободна. Но впервые за все время моего побега я почувствовала себя по-настоящему одинокой.
Глава 35
Тишина. Вот что поразило меня больше всего.