Он смотрел на меня так, словно пытался запечатлеть в памяти каждую черту. Как будто завтра наступит не просто новый день, а конец света.
И вот зазвучали первые аккорды Вальса Падающих Звезд. Тот самый танец, который мы репетировали с таким напряжением и такой легкостью.
Он подошел ко мне, и его лицо было серьезным.
— Мадам, позвольте? — его голос был низким и немного хриплым.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он взял мою руку, и его ладонь была горячей. Вторая рука легла на мою талию, и в этом прикосновении не было ни капли прежней деловитости. Была лишь сосредоточенная, почти болезненная нежность.
Мы начали двигаться. И с первой же ноты между нами вспыхнуло то самое напряжение, что рождалось на наших репетициях, но теперь умноженное в сто раз. Мы не просто танцевали. Мы вели безмолвный, отчаянный разговор. Каждое движение, каждый поворот, каждый взгляд были наполнены невысказанными словами.
Он вел меня уверенно, но в его уверенности сквозила отчаянная мольба. Его пальцы впивались в мою талию, притягивая ближе, чем того требовал танец. Наши тела почти сливались в единое целое. Я чувствовала жар его кожи сквозь ткани, слышала его учащенное дыхание у своего виска.
— Вы сегодня… особенно прекрасны, — прошептал он, и его губы почти коснулись моей кожи.
— Это потому что я скоро стану свободной? — тихо спросила я, глядя прямо ему в глаза.
Его взгляд дрогнул, в нем мелькнула боль.
— Нет. Потому что вы всегда такой. Просто… сегодня я позволяю себе это видеть. В последний раз.
Мы кружились, и мир вокруг превратился в размытое пятно света и звуков. Существовали только он и я. Наши отражения в зеркалах — два одиноких силуэта, запертых в хрустальном шаре прощального вальса. Магия вилась вокруг нас, сияющая и печальная, подчиняясь ритму наших сердец.
Я видела, как на него смотрят другие. Видела восхищение, зависть. Но никто не видел той агонии, что скрывалась за его улыбкой. Никто, кроме меня.
Танец закончился. Музыка смолкла. Мы замерли, все еще держась друг за друга, не в силах разомкнуть это последнее объятие. Аплодисменты гостей прозвучали где-то очень далеко.
И тут я увидела, как через зал проходит Райен. Холодный, собранный, безупречный. Он бросил на нас короткий, ничего не выражающий взгляд и скрылся в толпе.
Я почувствовала, как рука Эвана на моей талии резко сжалась, а затем он отстранился, словно обжегшись.
— Прошу прощения, — пробормотал он, и его голос сорвался. — Мне нужно… освежиться.
Он повернулся и почти бегом направился к столу с напитками. Я видела, как он одним махом опрокидывает один бокал вина, затем второй. Его плечи были напряжены до предела.
Прошел час. Его не было видно. Меня охватила тревога. Я искала его глазами в толпе, но безуспешно. Агнес, заметив мое беспокойство, тихо сказала:
— Он ушел в зимний сад, дорогая. Выглядел… не очень хорошо.
Я почти побежала, не обращая внимания на удивленные взгляды. Зимний сад дворца был огромным помещением под стеклянным куполом, где среди экзотических растений и тихо журчащих фонтанов царила прохладная, почти церковная тишина.
Я нашла его у дальнего фонтана, в тени гигантского древовидного папоротника. Он сидел на каменной скамье, его парадный мундир был расстегнут, волосы растрепаны. В руке он сжимал хрустальный бокал, наполненный чем-то янтарного цвета. От него пахло алкоголем и отчаянием.
— Эван? — тихо позвала я, подходя ближе.
Он медленно поднял на меня голову. Его глаза были мутными от выпитого, но боль в них была кристально ясной, обнаженной, беззащитной.
— А, вот и ты, — его голос был хриплым и горьким. — Пришла проститься пораньше? Не терпится?
— Что? Нет, я…
— Не волнуйся, — он перебил меня, с горькой, кривой улыбкой. — Завтра ты будешь свободна. Все документы готовы. Я все подписал. — Он сделал глоток из бокала, его рука дрожала. — Можешь бежать к нему. К Райену. Я видел, как ты на него смотришь. Вернее, как не смотришь. Потому что боишься выдать себя. Я не буду держать. Я… я не буду мешать.
Он произнес это с такой леденящей душу уверенностью, с такой накопленной месяцами болью, что у меня перехватило дыхание. Он все еще верил в это. После всего. После наших танцев, после наших разговоров, после того поцелуя в маскараде, который, как я теперь знала, был им. Он все еще был убежден, что мое сердце принадлежит не ему.
Это было последней каплей. Стена, что сдерживала мои чувства все эти недели, рухнула.
— Какой еще Райен?! — вырвалось у меня, и мой голос, громкий и срывающийся, эхом разнесся под стеклянным куполом. — Я шесть месяцев схожу с ума по тебе! По твоим дурацким шуткам, по твоим глазам, в которых я вижу боль, и не могу понять, почему! Я думала, что ты… что ты просто терпишь меня, ожидая конца этому фарсу!
Наступила оглушительная тишина. Даже фонтан будто замер. Эван смотрел на меня, его рот был приоткрыт от изумления. Бокал выскользнул из его ослабевших пальцев и разбился о каменный пол, но он не отвел от меня взгляда.
— Что? — прошептал он, не веря своим ушам.
— Ты слышал меня! — крикнула я, и слезы наконец хлынули из моих глаз. — Я влюблена в тебя, идиот! Не в твоего брата! Не в какого-то мифического идеала! В тебя! С твоим уродливым шрамом и твоими дурацкими шутками, за которыми ты прячешь свое доброе, ранимое сердце!
Я стояла перед ним, дрожащая и заплаканная, сжимая кулаки, готовая биться за него, за нас, до последнего вздоха. И впервые за все время нашей странной, мучительной истории я видела, как маска на его лице не просто треснула, а разлетелась вдребезги, открывая потрясенное, беззащитное, полное надежды лицо мужчины, который наконец-то услышал то, о чем больше всего на свете мечтал и боялся надеяться.
Наступила оглушительная тишина. Она была гуще, чем бархат на стенах, громче, чем шум бала за стенами сада. Она висела между нами, напряженная и хрупкая, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Эван смотрел на меня. Его пьяная муть рассеялась, смытая шоком. Его глаза, темные и бездонные, были широко раскрыты, в них читалось полное, абсолютное неверие. Он замер, словно боялся, что одно