На лице Ротбарта возникло странное выражение. Уходя, он наклонился к моему уху и прошептал:
– Это ваш шанс произвести на меня впечатление. Не заставляйте меня пожалеть о своём решении.
Позже, тем же вечером, я сидела на кровати, укутавшись в подбитые мехом пледы, напоминавшие мне о домашнем уюте. В руках я держала красные пуанты. Русский танец очень энергичный, с высокими прыжками и отстукиванием ритма на протяжении всего исполнения, и только в самом конце меня должен будет подхватить Людвиг. Костюмы были под стать танцу – ярко-красные, броские, как карамельные трости.
И всё же меня грызло чувство вины. Я так и не узнала, что случилось с Эдит и почему она бесшумно исчезла в ту ночь. Я никогда не задавалась вопросом, почему её первым побуждением вдруг оказалось найти Ротбарта, а не кого-то из нас или балетмейстера, в обязанности которого входило присматривать за артистами. Я никогда не задумывалась, почему никому не удалось навестить её в больнице, чтобы пожелать скорейшего выздоровления, принести букеты цветов и письма, которые написал каждый из труппы. Вместо этого я заняла её место на сцене с лёгкостью птицы, расправляющей крылья и устремляющейся в полёт. И после того как в завершение танца меня подхватили руки Людвига, я поделилась с ним припрятанными минс паями [56], посыпанными сахарной пудрой, и десертным вином, раскрывшимся на языке вкусом сладкой карамели и согревшим меня сильнее, чем разожжённый камин. И вскоре после этого я отдала ему свой первый поцелуй – он оказался сладким, нежным и очень приятным.
Эдит так и не вернулась в театр. И когда Ротбарт перевёл меня из кордебалета, назначив солисткой, я подумала лишь о том, насколько я счастлива получить такой подарок судьбы: я на ещё один шаг приблизилась к своей мечте – стать прима-балериной.
В то Рождество я вернулась в поместье с чемоданом-кофром, доверху набитым подарками для миссис Фишер. Мы отметили праздник вдвоём, вся остальная прислуга уехала, полагая, что их услуги после трагедии более не требуются. Нестрашно, ведь мы с миссис Фишер поклялись стать друг для друга семьёй. Она была рада присматривать за поместьем, а я платила ей за это приличное жалование. В то Рождество мы отметили мой новый статус, отведав пудингов [57], которые мы сочли самыми вкусными из всех, что пробовали в своих жизнях. На праздничном столе бланманже [58] с кофе и миндалём соседствовали с безе, желе из черешни и роз, птифурами с нотками бренди в глазури и марципановым печеньем с засахаренными орехами. Мне было сладко-хорошо и печально одновременно.
Через несколько дней я вернулась в Йорк, дав себе обещание: я стану лучшей солисткой, когда-либо танцевавшей на сцене театра Ротбарта.
Глава 29
Февраль выдался самым холодным из зимних месяцев. Температура опустилась до невиданно низких отметок на термометрах, заморозив воду в реках и каналах, пронизывающих Лондон наподобие кровеносной системы, и покрыв улицы, купола и шпили слоем инея. И несмотря на это, снег так и не пошёл. В поле зрения не появилось и намёка на крохотное облачко. Ранним утром чья-то невидимая рука разрисовывала небо акварелью, смешав ослепительно голубой, как яйцо дрозда, цвет, но к середине дня оттенок потемнел до насыщенного сапфирового, будто кто-то выдавил на него весь тюбик масляной краски из палитры Форстера.
Прислонившись виском к окну, Форстер засыпал, размышляя, когда он сможет увидеть Детту в следующий раз. Когда-то её образ преследовал его во снах. Теперь Форстер словно жил в кошмаре наяву, ведь девушка, вместе с которой ему так хотелось быть, находилась вне его досягаемости. С Роуз и Марвином он виделся довольно редко: по мере развития их отношений его друзья проводили всё больше времени только вдвоём. При мысли, что, сложись обстоятельства по-другому, Форстер мог бы каждый день делиться чем-то с Деттой, говорить ей комплименты, шептать признания, зависть к Роуз и Марвину как гремучая змея, чей хвост судорожно вздрагивал, зло шипела, сворачиваясь у него в груди. Безусловно, он радовался за разобравшихся в своих чувствах друзей, но их отношения стали постоянным напоминанием о том, чего у него и Детты быть попросту не могло. Однообразие тянущихся дней нарушали участившиеся звонки Вивиан, следившей за его успехами и напоминавшей о необходимости в скором времени порадовать её новыми картинами. Однако подготовленные холсты смотрели на него пустыми белыми глазами: Форстер не мог заставить себя взяться за кисть и закончить работу.
Чтобы выплыть из пучины меланхолии и развеять свою хандру, Форстер еще раз посетил Лондонскую библиотеку. Там он окружил себя пожелтевшими газетными листами, изучая рецензии на спектакли Театра чудес Ротбарта.
Об успехах Детты читалось легко, словно перед ним был не публицистический текст, а сборник поэзии. Зажимая пальцами страницы, он читал, как один из критиков уделил пару строк её красоте, другой отметил лёгкость её движений, их сказочную невесомость, допустив, что юная балерина овладела искусством левитации. Форстер сорвал очки с носа и закрыл лицо ладонями, надавив на глаза. В газетах он не нашёл информации, которая смогла бы пролить свет на тёмные дела театра или его таинственного владельца. Ротбарта. В Форстере поднималась волна отвращения от одного только имени этого человека. Человека, фантомной тенью нависшего над Деттой, чьё проклятие год за годом отнимало у неё жизнь.
– Молодой человек, – позвала его библиотекарша, смерив взглядом через кафедру, за которой сидела.
Форстер, до этого сжимавший газетные листы в руках, вздрогнул. Он разгладил возникшие от его хватки заломы, подхватил шляпу и покинул библиотеку. Ему было необходимо понять, где искать следующий кусочек мозаики, в которую складывалась история Детты.
Когда его беспокойство достигло предела, Форстер вернулся к рисованию. Он погрузился в него как одержимый, не позволяя даже Марвину отвлечь себя от работы. Из-под его руки выходили мрачные картины с поместьями, населёнными призраками и крохотными в сравнении с ними лебёдушками, словно подсвеченными изнутри. Он игрался с освещением в стиле Караваджо [59], как опытный кукловод окружая тенями лебедя так, что тот, окутанный перламутрово-белым светом, становился центром композиции.
К первой неделе марта Форстер выучил почти все роли Детты в театре, за неимением другой информации. Балерина, исполнившая «Русский танец». Ундина [60]. Рапунцель. Белоснежка. Фея Драже.
Поскольку их квартиру, занимавшую полуподвальные помещения, вновь заполонили стопки холстов, Форстер, отобрав некоторые из них, положил их на переднее сиденье автомобиля и взял курс на Рассел-сквер.
– Да, да, превосходно. – Вивиан рассматривала картины голодным взглядом, как хищная птица, навострившая клюв и готовая расправить крылья.
Со времени последнего