Эдит так и не вернулась. А когда однажды Людвиг не пришёл на репетицию, беспокойство о них обоих вспыхнуло с новой силой.
– Я уверена, он просто-напросто постыдился признаваться ему в своём желании вернуться домой в Любек, – пожала плечами Ада, когда я поделилась с ней своими тревогами. Ротбарта редко называли по имени, за глаза директора театра всегда называли – «он». Акробаты боготворили его, воздушные гимнасты восторгались им, но танцоры смотрели на него с особым благоговением. И некоторой долей страха. Создаваемые им иллюзии были настолько многогранными и всеобъемлющими, что было крайне сложно определить, где заканчивалась реальность и начиналась магия. Выстроенный им собственный образ являл собой очередную маску, будто он разыгрывал спектакль с участием единственного актёра. Великий театральный режиссёр. Лишь персонаж одной из его тщательно продуманных постановок – с весёлой усмешкой и завитком усов, какие часто носят сказочные злодеи. Мы не знали его настоящего имени, только сценический псевдоним, по нашим предположениям, – Ротбарт. Харизматичный, интригующий и непредсказуемый Ротбарт.
Пенелопа была согласна с Адой. Но то, как они отводили глаза, когда говорили об этом, как коротко кивали и избегали дальнейшего разговора на эту тему, выдавало их истинные мысли: они не верили в правдивость своих слов.
С наступлением весны моя карьера в театре пошла в гору. Моё имя напечатали в иллюстрированных программках, которые продавались в фойе перед спектаклями. Пенелопа по-прежнему являлась прима-балериной, главной звездой театра, не считая самого Ротбарта, разумеется. Не прими меня Пенелопа настолько радушно, энергия, которую она излучала, могла бы вызвать у меня зависть. Она всегда была готова одарить меня одной из своих приветливых улыбок или дать мягкое наставление на моём пути новой солистки. Никогда не отказывала в поддержке и добром слове. И когда на деревьях зацвели вишни, щедро устилая улочки Йорка ковром из розовато-лиловых лепестков, мы всё чаще стали проводить время в компании друг друга. Наши приятельские взаимоотношения переросли в близкую, трепетную дружбу, о которой я читала только в «Ане из Зелёных Мезонинов» [64]. Мы стали задушевными подругами.
С утра до вечера наши дни занимали классы и репетиции. Ночи же оставались в нашем распоряжении. После заката мы пробирались в наше тайное место в театре: крошечную комнатку, приютившуюся под самым коньком крыши, почти полностью заставленную кофрами. Каждый из них хранил атрибуты отыгранных когда-то персонажей – ворох переливающихся тканей и сверкающих украшений, убранных подальше за ненадобностью. Мы наряжались в королев. Пенелопе нравилось придумывать историю для каждого костюма. В платье из роскошной парчи восемнадцатого века, расшитом цветами персика и перевязанном бархатной лентой с морозником, тянуло побродить по волшебным тропинкам в лесу с корзинкой земляники в руках. В другом, воздушном тёмно-синем платье в эдвардианском стиле с ажурным зонтиком в тон – хотелось прогуляться по побережью курортного итальянского городка. А в светлом, розовато-красного оттенка, с завышенной талией в стиле эпохи Регентства – отправиться на пикник в саду среди роз и в окружении миндальных пирожных. Когда игры в переодевание нам надоедали, мы делились друг с другом секретами, и часы до утра пролетали незаметно. Пенелопе единственной я доверила тайну своей личности. Она была мне как сестра, которой у меня никогда не было, и вскоре мы стали неразлучны. Иногда мы, разодетые в яркие костюмы, пробирались на кухню, и, пока Пенелопа пекла для меня свой фирменный лимонный пирог, я кружилась в бесконечных пируэтах, не зная, как иначе выплеснуть свою радость. И так до самого рассвета.
Когда горе возвращалось ко мне в кошмарах, вонзая в меня свои когти и утаскивая в чёрные воды, всё глубже и глубже, на холодное океанское дно, Пенелопа всегда оказывалась рядом. Обнимала и успокаивала, баюкая, пока я не переставала дрожать. А я в ответ следила за тем, чтобы на гримёрном столике её всегда поджидала ваза свежих нежно-персиковых махровых пионов, которые Пенелопа однажды увидела на витрине цветочного магазина, но так и не решилась купить.
Как-то ближе к концу весны я шла на последний балетный класс в компании Ады и Дэйзи, когда наш непринуждённый разговор прервало одно-единственное слово.
– Нет!
Дребезжащий от страха и паники голос заставил меня застыть на месте.
– Кажется, это донеслось из его кабинета, – Ада бросила обеспокоенный взгляд на Дэйзи, чьё обыкновенно живое на мимику лицо словно покрылось коркой льда.
– Мы ничем не можем помочь, – горло Дэйзи судорожно сжалось, когда она сглотнула, – будет лучше, если мы сделаем вид, что ничего не слышали.
Но я не могла закрыть на это глаза. Не существовало такого чудовища, из когтей которого я бы не попыталась вырвать свою названную сестру. Поэтому я уверенным шагом понеслась к кабинету Ротбарта. Ада схватила меня за руку, останавливая.
– Прошу, Детта, одумайся, – предостерегла она, – не стоит привлекать к себе его внимание.
Дэйзи осталась на месте, мучительно переминаясь с ноги на ногу. Я понимала: страх перед гневом Ротбарта просто-напросто сильнее её желания помочь, и от этого она чувствовала себя беспомощной.
Вырвав руку, я с силой толкнула дверь кабинета Ротбарта, и поскольку та поддалась мне легче, чем я ожидала, она с грохотом ударилась о ближайший книжный шкаф. Пенелопа стояла в центре комнаты, на её покрытых пудрой щеках остались мокрые дорожки слёз. Ротбарт, облачённый в строгий костюм в тонкую полоску, в вальяжной позе, небрежно закинув ногу на ногу, расположился на диване в стиле честерфилд.
– Добрый вечер, Детта, – промурлыкал он бархатным голосом, чарующим, как сотворяемые им чудеса, – какой приятный сюрприз. Однако не припомню, чтобы вызывал вас в свой кабинет, – улыбка на его губах казалась весёлой, но с различимой ноткой снисходительности. Мне сразу не понравилось выражение его глаз. В них было что-то хищное, от чего у меня мурашки пробежали по коже.
– Приношу извинения за непрошеное вторжение, – я изобразила милую улыбку, саму простоту и невинность, – но, боюсь, мне очень нужна помощь Пенелопы в одном… м, деле. Прямо сейчас.
Пенелопа растерянно покосилась на Ротбарта, а я закусила внутреннюю сторону щеки, стараясь сохранить самообладание. Интуиция подсказывала, что против Ротбарта могла сработать лишь незаметная манипуляция, и чтобы провести его, я притворилась такой, какой он ожидал меня видеть.
Я с наигранным восхищением окинула взглядом его кабинет. Вдоль стен высились книжные шкафы из красного дерева, заставленные фолиантами в кожаных переплётах,