– Назад! – заорала она. – Прячься внутрь!
Еще мгновение – и они бы непременно столкнулись, но Венцель успел резко затормозить, развернулся и вместе с Хайке влетел в таверну. Девушка захлопнула тяжелую дверь и выглянула в окно.
Лес затих. Тьма между стволами была всего лишь ночной тьмой. Хайке шумно выдохнула остатки воздуха и повернулась к Венцелю, стоявшему в сенях возле двери. В свете лампы лицо его прорезали глубокие тени.
– Моя мать, – пропыхтела девушка. – Моя мать была ведьмой.
Венцель схватил ее за руку и притянул к себе. Они привалились к стене с такой силой, что лампа на столе задрожала. В это мгновение время окончательно догнало Хайке, а следом и усталость – такая, что девушке почудилось, будто все кости выскользнули из тела, а мышцы превратились в воду.
– Ульрих и кое-кто еще ждут в большом зале, – сообщил Венцель. Щетина царапала Хайке висок, она обхватила руками голову юноши, чтобы потереться щекой о его щеку.
Матушка была ведьмой. Матушка была ведьмой. И эта ведьма любила Греймист Фейр больше всего на свете, не считая дочери, и всю свою жизнь защищала деревню. На Хайке опять навалилось огромное чувство, будто она до сих пор смотрела на мир одним глазом, а теперь открылись оба. Мать учила ее всему, что знала сама. Но понимала ли тогда Хайке значение этого всего? Сможет ли охватить это все сейчас?
Когда онемение в ногах прошло, она выпрямилась и попросила:
– Не говори никому.
Они вошли в большой зал, где за столом возле очага коротали время Ульрих, Габи и Лизель. Хайке встрепенулась, заметив, что в углу позади них стоит Доктор Смерть: одежды сливаются с сумраком, а голова его так высоко, что издали напоминает охотничий трофей, прибитый к стене.
Ульрих и Габи с явным облегчением на лицах отодвинули стулья и поднялись.
– Ведьма мертва, – сказала Хайке. – Я нашла ее дом в чаще. Там была Смерть, и она сказала, что убила ведьму несколько лет назад. Смерть распоряжается варгами. Она пыталась и меня убить, но я убежала.
Габи подошла поближе и присмотрелась к Хайке:
– С тобой все хорошо?
– Да.
– Ты выяснила, кто убил Томаса? – спросила Лизель.
– Едва я делала метку на стволе, кто-то – было не рассмотреть – ее сцарапывал, как и предупреждал Ульрих. Судя по звуку – раздирал кору когтями. А когда я бежала назад, какие-то существа преследовали меня вместе со Смертью. Я не разглядела, кто это был.
– Варги, – сказала Лизель.
Хайке не ответила, хоть и знала, что та права. Ей просто не хотелось снова думать о тех тенях.
* * *
– Мы предупредим остальных, – сказал Ульрих. – Завтра утром охотничий отряд никуда не пойдет. Если Томаса забрала сама Смерть, нам остается только держаться от леса подальше, как мы всегда и делали.
Хайке не считала, будто делать в точности то, что делали всегда, – хорошее решение, но другого варианта, по-настоящему хорошего, ей в голову не приходило, поэтому все просто разошлись по домам. Возвращаться в свою хижину не хотелось, и она осталась на ночь в таверне. Хайке снилась матушка, которая что-то говорила, но девушка не могла разобрать слов. Наутро, еще до рассвета, она отправилась на свой холм. Хайке стояла под липой, пока свет разливался по их долине. Пастушье стадо перекатывалось по северному полю, словно облако сливочного оттенка. Готтфрид шагал к центру деревни с ружьем на плече, рядом семенил Герцог. Венцель, напевая, пропалывал плетистые розовые кусты, цеплявшиеся за стены таверны.
Хайке вытащила из кармана веточку шалфея от Доктора Смерть, поразглядывала ее немного, а затем сунула обратно и прихлопнула по ней рукой. Девушка обвела глазами Греймист Фейр. Когда-то на этом месте стояла ее мать – и вовсе не молилась, а творила свою собственную магию. Такую магию, что посильнее Смерти. Мать учила ее всему, что знала сама.
Может статься, и магии немного научила.
Загадка принца
1
Больше самого себя принц любил только магию.
Он любил ее сиюминутность: вот ее не было, и вот она есть. Он любил разнообразие ее форм: проклятие, преображение, чары – каждая по-своему прекрасна. Но превыше всего ценил он реакцию людей на магию – это ощущение чуда, которое их охватывало, когда им даровали исполнение желаний.
У принца в жизни было всего две горести. Во-первых, его магия ограничивалась исполнением желаний, а во-вторых, он был не в силах исполнить свои собственные.
Принц беспокоился, как бы не истратить весь запас магии, так что исполнял желание, только если человек отгадывал загадку, а загадка менялась в зависимости от того, хотел ли сам принц, чтобы ее разгадали. Абсурдные загадки выводили из игры знатных придворных, которые считали, будто могут использовать его магию себе на потеху. Легкие позволяли простолюдинам с базара ответить наверняка. Принц вовсе не возражал. Когда он исполнял желания простолюдинов, на их лицах появлялась самая искренняя радость, и они никогда не просили ничего сверх меры. Дом побольше. Лошадь покрепче. Исцеление от хвори. Дети в эту игру не допускались. Они вечно требовали сделать небо другого цвета или превратить приятеля в осла.
Принц не горел желанием отправиться в темницу за превращение ребенка в осла.
– А вы не можете схитрить? – спросил однажды приближенный принца, Эврен, после того как очередной стайке детишек отказали в волшебстве. – Ну, знаете, хитростью заставить их сказать по-другому. «Обрати его», а не «преврати» – и раз, магия просто разворачивает малого лицом к ближайшему ослу.
– Слишком мал промежуток времени между загадыванием желания и его исполнением, – сухо ответил принц.
Не хотелось ему признаваться, что промежутка не было совсем. Видимо, установив правило загадок, он непреднамеренно отказался от части своего могущества. Если человек давал верный ответ, принцу приходилось исполнять желание, при этом он не мог влиять на время, место и обстоятельства. Как будто загадки выкачивали из него магию. Кроме того, стоило ему начать их загадывать, он потерял способность исполнять желания без ответов на них.
Три большие горести.
Со временем принц устал от своего двора, да и подданные давно привыкли к его магии. Восседая на троне, он чувствовал, что ему душно, жарко, тоскливо, и потому, взяв с собой Эврена, отправился странствовать по свету. Желания принц исполнял, но только для тех, кого сам тщательно отбирал по своим критериям: человек нуждался в помощи, положение его было отчаянным, и ему хватало здравого смысла, чтобы ответить на