Она немного расслабилась, услышав свое прозвище; напряжение, державшее ее плечи прижатыми к ушам, немного спало.
— Я испортил сегодняшний день, да? — спросил я тонким голосом.
— Ты так много работал в последнее время, а я.… Я думала, что я одна, а потом ты набросился на меня и...
— Ты не обязана ничего объяснять. Я не должен был так с тобой поступать.
Я не просто набросился на нее; я сделал все возможное, чтобы напугать ее. Конечно, я играл с ней, но ее страх был настоящим, и это делало меня мудаком. Я мягко откинул ее голову назад, желая, чтобы ее глаза открылись. Мои внутренности сжались от блестящих слез, наполнивших ее глаза.
— Это больше не повторится. Прости, что заставил тебя плакать.
Я поймал одну из горячих бусин большим пальцем и смахнул ее.
Она покачала головой.
— Дело не в этом.
Она шмыгнула носом, ее ноздри раздулись, когда она судорожно вдохнула. Что она имела в виду?
— Кто-то... — ее голос затих, когда она нахмурилась, подыскивая слово, —...преследовал меня ранее в супермаркете, — призналась она, с трудом сглотнув.
Каждый мускул в моем теле напрягся, кровяное давление подскочило, пока мой разум обрабатывал угрозу, о которой я не подозревал.
— Это потрясло меня, — она попыталась рассмеяться, но получилось слабо. — Я думаю, если бы этого не случилось, я бы... — ее лицо вытянулось, когда она посмотрела на меня.
Я не мог видеть выражение своего лица, но я знал, что был чертовски кровожаден.
— Я бы нашла то, что ты сделал, забавным.
Что, черт возьми, она сказала?
— Что значит «кто-то преследовал» тебя?
Моя челюсть превратилась в гранит, брови сошлись на переносице, пока я разглядывал ее тело.
Я бы увидел, если бы на ее теле не было хотя бы одного волоска.
— Я думаю, он только что перестал принимать лекарства или что-то в этом роде, — оправдывалась она, кладя свои маленькие ручки мне на живот. — Он преследовал меня по всему магазину, и когда я пошла за виноградом, — сказала она, глубоко вздохнув и, на мгновение, зажмурив глаза, чтобы собраться с духом.
Когда она открыла их, ее коричнево-коричные глаза превратились в медовые, практически светящиеся из-за блестящих слез, с которыми она боролась, ее нижняя губа дрожала от разочарования в самой себе.
— Он выбил его у меня из рук и закричал на меня. Это напугало меня, — она слегка пожала плечами. — Это все.
Это все? Он положил свои руки на то, что было моим? Конечно, это чертовски напугало ее, потому что это было страшно.
— Почему ты мне не позвонила? И в каком супермаркете? В том, что в Фолл-Ривер, недалеко от Джефферсон-стрит?
Этот район был сомнительным. Как бы я выяснил, кто этот маленький засранец? Я бы показал ему взамен что-нибудь, чего он должен бояться.
Я собирался устроить ад завтра утром.
Ракель подняла бровь, снова шмыгнув носом. Верно, она не сказала мне сразу именно из-за такой моей реакции. Я положил руки на ее стройные плечи, нежно сжимая.
— Ты не можешь скрывать от меня эти вещи, Ракель. Неважно, как бы я отреагировал.
Мы были командой, и я защищал то, что принадлежало мне.
Она кивнула, когда я раскрыл для нее объятия.
— Я знаю.
Она шагнула в мои объятия, прижавшись щекой к моей груди, без сомнения, ощущая биение моего безумного сердца. Мой подбородок нашел ее макушку, крепко прижимая девушку к себе.
Я беспокоился о ней. Я всегда беспокоился о ней, и появление детей усилило это беспокойство. Теперь не только я любил ее, но и они тоже.
И что-нибудь угрожающее ее безопасности? Я бы этого не допустил. По той же причине я каждый год писал письма с протестом против условно-досрочного освобождения, чтобы удержать за решеткой придурков, которые много лет назад сожгли наш дом.
Они не вышли бы раньше. Пошли они к черту.
Социопат в кожаной куртке должен был выйти на свободу в следующем году. А другой ублюдок? Тот, кто убедил себя в том, что Ракель принадлежала ему тогда?
Ему оставалось отсидеть еще пять лет. Я собирался убедиться, что он не выйдет на свободу даже на миллисекунду раньше этого срока.
Теперь нам нужно было учитывать детей, и независимо от того, были они по-прежнему угрозой или нет, дело было уже не только в ней.
Если что-то ставило под угрозу ее безопасность, это ставило под угрозу всех нас. Каким бы большим или незначительным ни казался риск, оценивать это должна была не только она.
Отступив от меня, она прикусила нижнюю губу зубами, сдаваясь с усталым вздохом.
— Есть кое-что еще, — тихо добавила Ракель.
Мой желудок снова упал, ударившись об пол. О, Господи Иисусе. Что еще?
Она оторвала мою ладонь от своей, скрестив свои изящные пальцы с моими более толстыми, мозолистыми. Я последовал за ней, когда она повела меня вверх по лестнице, ее рука крепко держалась за перила, адреналин и замешательство захлестывали меня, когда я следовал за ней. Мы вошли в нашу затемненную спальню, дорожка света пробивалась из ванной, а серебристый лунный свет из-за облаков просачивался сквозь одну из штор, которые она раздвинула на окне нашей спальни. Она отпустила мою руку в дверях ванной. Пот выступил у меня на спине, когда я увидел то, что она хотела показать мне на кухонном столе.
Две полоски.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Ну, блять.
Даже без тестов я заподозрил это две недели назад, когда приготовил чили, а она на полной скорости выбежала из комнаты, прижав ко рту тыльную сторону ладони.
В последний раз, когда она была так чувствительна к запахам, она была… Я с трудом сглотнул, изо всех сил пытаясь даже подумать о слове... беременна. Мясо, яйца, чеснок, лук — все это казалось ей отвратительным. В то время она практически жила на маринованных огурцах с укропом и бутербродах с зефирным кремом.
Мне не нужно было смотреть ни на один из тестов. Если она привела меня сюда, то это было то, что она имела в виду. Я опустил взгляд, наблюдая за тем, как она прикусила зубами дрожащую нижнюю губу. Инстинктивно я понял, что она вспоминает ту часть нашей жизни, о которой мы не говорили, потому что никогда не хотели заново переживать этот кошмар.
В ту ночь, когда я подумал, что потерял ее. Мою грудь сдавило, руки обвились вокруг ее дрожащего тела, притягивая ее к себе. Боже, у нее был