— Спасибо, — глухо выдавила Арина. Она не ожидала, что вредная старуха пожалеет ее, как родную. На миг закралась мысль — может, правда остаться?
И тут, словно почуяв ее сомнения, ожил мобильный.
— Доченька, я тесто на пирог поставила, — раздался издалека родной мамин голос. — Ты приедешь? Мы с бабушкой тебя ждем.
— Приеду, мама, — пообещала Арина. У нее еще есть время, чтобы встретить Новый год дома.
— Спасибо вам, Любовь Казимировна. Но меня дома ждут! — Арина попыталась застегнуть чемодан, но сегодня все было против нее — сломалась и молния.
— Возьми, Ариша, — Казимировна вынесла ей старый потертый саквояж — такой только в историческом кино снимать! Но деваться было некуда. Арина поблагодарила старушку за помощь, переложила свои вещи в допотопный чемодан, поздравила Казимировну с наступающим Новым годом и зашагала вниз по лестнице.
Вера Щеголькова заправила майонезом большой салатник с оливье и взглянула на часы. Олег с Антошкой вернутся с детской елки через час, а пока есть время навести красоту. Новый год ведь!
Вера накрутила волосы на бигуди и как раз собралась смывать зеленую глиняную маску, когда раздался звонок в дверь. Олег с Антошкой вернулись раньше! Не взглянув в глазок, Вера распахнула дверь и в изумлении уставилась на нежданного гостя
Славик Горемыкин, известный широкой публике как режиссер Гремиславский, окинул ее высокомерным взглядом и простуженным голосом сказал:
— Оксана Игоревна, а вы совсем не изменились. Вера дома?
«Какая я тебе Оксана Игоревна», — хотела возмутиться Вера и уже открыла было рот, как почувствовала, что щеки стягивает глиняной коркой. Немудрено, что в таком виде — с маской на лице, в бигуди и в поношенном халате — Славик принял ее за мать. Откуда ему знать, что мама вышла замуж за итальянца и теперь заправляет виллой на солнечной Сардинии.
— Подожди, позову! — рявкнула Вера, точь-в-точь как когда-то ее мама, недовольная тем, что одноклассник опять мешает дочке делать уроки и зовет гулять. А потом захлопнула дверь и бросилась в ванную смывать маску.
Гремиславский ошарашенно посмотрел на дверь, которая закрылась прямо перед его носом. Давненько он не сталкивался с таким оскорбительным приемом. С тех самых пор, как влюбленным старшеклассником приходил домой к Верке. Мать одноклассницы, пышнотелая, вечно в бигуди и велюровом халате Оксана Игоревна, его недолюбливала и за порог не пускала — хорошо, если выпускала к нему Веру. Вера была тоненькая, как тростинка, большеглазая, с толстой до пояса косой. Больше всего на свете Славик мечтал распустить эту косу, чтобы шелк волос стекал между его пальцев золотой волной. Но Вера не позволяла. А после школы у Славика началась новая, волнующая жизнь студента ВГИКа, в которой были доступные русалки с локонами всех цветов, и они как-то быстро оттеснили в тень его первую любовь. Вера осталась в прошлом, на школьных фотографиях, стала голосом в телефоне — по привычке Славик раз в год поздравлял ее с днем рождения, хвастался своими профессиональными достижениями, которые росли год от года, и быстро сворачивал беседу, когда Вера заводила речь о своей замужней жизни…
В ее последний День Рождения, когда он звонил летом, Вера устало поведала о разводе. Тогда он не придал этому значения, а когда недавно Вера позвонила сама и попросила об одолжении — посмотреть ее знакомую, Славе вдруг захотелось увидеть саму Веру. Даже удивительно, что могло объединять его школьную любовь с амбициозной бездарностью по фамилии Змеющенко… Он обязательно расспросит ее потом, а пока Гремиславский смиренно стоял на коврике под дверью Веры и ждал, когда тоненькая, как тростинка, его школьная любовь шагнет за порог. И, чем Дед Мороз не шутит, вдруг в его жизнь вернется любовь — та, о которой он снимает кино, но которой не испытывал сам с тех пор, как оставил Веру в прошлом? Под Новый год даже циничным режиссерам хочется верить в чудеса.
Дверь распахнулась, словно приглашая в новую жизнь. Гремиславский с надеждой подался вперед и сразу же разочарованно отпрянул. На пороге снова возникла пышногрудая Оксана Игоревна, только уже без бигуди, в вечернем платье в пол, и взглянула на него большими глазами его возлюбленной.
— Вера?.. — Режиссер ошеломленно взирал на одноклассницу, которая с годами сделалась поразительно похожей на мать.
Тростинка раздалась в груди и в бедрах, превратившись в сдобную пышку. Золотые косы, остриженные до плеч и завитые на бигуди, топорщились кудряшками. Только глаза и улыбка на лице этой чужой женщины остались прежними — теплыми и ласковыми. — Ты постриглась?
— Ты хотел сказать, поправилась? — Вера понимающе улыбнулась и повела полными плечами. И от этого ее знакомого движения Гремиславский вдруг потерял голову, как мальчишка, шагнул к Вере и заключил в объятия.
— Верунчик! Я так соскучился по тебе, — горячо зашептал он, шаря руками по ее сдобному телу. — Дай мне второй шанс, Верочка!
— Я тебе щас в глаз дам! — раздался позади ревнивый рев, и Олег Щегольков отшвырнул Гремиславского от жены одним ударом.
— Не надо, Олег! — Вера встала между ними, закрыв режиссера спиной.
— Защищаешь этого кренделя? — разъярился Олег и замахнулся на Гремиславского детским подарком в жестяной банке на веревочке. — Я, значит, нашего сына на елку веду, а ты тут… с ним!..
— А кстати, — всполошилась Вера, отбирая у него подарок, — где Антошка?
— Во дворе ждет. Я его на горку обещал сводить. За ледянкой пришел, а ты тут…
— Олег, не говори глупостей! — Вера обняла мужа и жарко поцеловала.
А Гремиславский бочком протиснулся мимо них и побежал по лестнице вниз. Ему было совершенно очевидно, что он тут третий лишний.
Он так торопился, что чуть не сбил с ног рослую дамочку в лохматой лисьей шапке с корзинкой в руках.
— Куда прешь?! — возмутилась женщина, а из корзинки показалась крошечная сморщенная мордочка и тихонько тявкнула.
— Щенок! — Гремиславский умильно наклонился к корзинке. — Купили?
— Продаю, — женщина посторонилась и хотела его обойти.
— Продайте мне! — неожиданно вырвалось у режиссера. — Всю жизнь мечтал о собаке.
— Этого уже обещала, — возразила дама с собачкой.
— Хозяевам несу. Но у меня дома еще два щенка есть. Хотите посмотреть? — Она с жадным женским интересом взглянула на него. Гремиславский был уверен, что она не узнала в нем режиссера. Это ли не чудо, что он кому-то стал интересен сам по себе? Не как режиссер, не как знаменитость, как мужчина?
— Хочу. — Он протянул ей руку. — Вячеслав.
— А я Зоя. — Она счастливо заулыбалась и заторопилась. —