— Сделайте одолжение, замолчите, — выпалил Лайнел, в то время как Теодора прятала лицо у него на груди. — Воспринимайте это как акт милосердия, если вам от этого станет легче.
Экономка испепелила его взглядом, но Лайнел прошел мимо него прежде, чем она смогла ответить. Запыхавшись от усилий, он вошел в комнату, захлопнул дверь ногой и осторожно опустил Теодору на кровать.
— Боже мой, ты холодная как лед, — пробормотал он. Алый креп платья облегал тело девушки словно огромная увядшая роза и прилипал к рукам Лайнела. — Надо снять мокрую одежду как можно скорее.
Теодора попыталась сопротивляться, но слишком закоченела, поэтому ей пришлось позволить Лайнелу расстегнуть и снять штопанное-перештопанное платье, затем проделать тоже самое с чулками и превратившейся в лохмотья нижней юбкой. Мужчина обратил внимание, что единственное, что казалось принадлежащим Теодоре было нижнее белье: сдавливавший грудную клетку корсет был из явно дорогих кружев, панталоны тоже.
Словно поняв, о чем он думает, Теодора отвернулась к стенке, чтобы избежать его взгляда. Лайнел предпочел не унижать ее комментариями по этому поводу. Вместо этого он сел рядом на кровать, положил ее ноги к себе на колени и принялся растирать их для восстановления циркуляции крови. Чуть позже он проделал тоже самое с руками, с которыми пришлось изрядно повозиться, чтобы они хоть немного согрелись. Тем не менее, девушка продолжала дрожать с головы до ног, а в глазах по-прежнему стоял лихорадочный блеск. «Она заболевает, — подумал Лайнел, чувствуя комок где-то в животе. — Я заставил ее ждать слишком долго. О чем, черт подери, я думал?»
Беспокоясь все больше, он встал, взял со стола бульон, и, придерживая Теодору за плечи, поднес чашку к ее губам. Девушка оставалась вялой, словно кукла.
— Выпей, это поможет тебе согреться изнутри. Знаю, что это не бог весть что, но…
— Лайнел, — услышал он едва слышный шепот. Ему пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Мне… мне очень жаль, Лайнел. Я все сделала не так. Я не должна была…
— Помолчи, — оборвал ее Лайнел. — Сейчас не время болтать. Выпей это, наконец.
Теодора повиновалась и принялась пить, Лайнел в это время растирал ей спину и плечи, не сводя с нее глаз. Внезапно, в голове вспыхнуло воспоминание: это же самое тело поверх него среди новоорлеанского болота, его руки обхватывают ее бедра… Как же такое может быть, чтобы женщина, уязвимая как ребенок, умудрилась перевернуть вверх тормашками всю его жизнь?
— Когда ты в последний раз ела? — удивленно спросил он, увидев, что чашка опустела. Он не понимал, что происходит. — И откуда ты взяла эти… эти лохмотья? Почему на тебе нет теплой одежды?
— Я взяла их в одном дворе Сите, в Париже, — пробормотала девушка. — Это было первое, что я нашла. Я очень замерзла и не могла терять ни минуты.
— Но, что ты делала на Сите без одежды? Сейчас конец декабря, а нынешняя зима — самая холодная за последние полвека!
Теодора хранила молчание, уставившись на свои руки. Она казалась слишком измученной, чтобы продолжать разговор, так что Лайнел забрал чашку и встал с кровати, чтобы поставить ее обратно на стол. В этот момент послышался плач. Повернувшись к девушке, он увидел, что она снова обхватила руками колени и сотрясалась от рыданий, не в силах остановиться. Ошарашенный, он подошел к ней, но не знал, что делать дальше.
— Теодора, пожалуйста…, постарайся успокоиться, — Лайнел снова сел рядом с ней и протянул было руку, чтобы погладить по голове, но, в конце концов, не посмел до нее дотронуться. — Слушай, я понятия не имею, что случилось с твоим патроном, но вряд ли это настолько серьезно, как ты думаешь…
— Все кончено. Все кончено навсегда. После того, как я служила ему всю свою жизнь… как отказалась от всего ради преданности ему… он решил просто от меня избавиться.
— Это какой-то абсурд. Сама знаешь, как я его ненавижу, но ты всегда была светом его очей. Я уверен, он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.
— Он попытался меня убить, — всхлипнула девушка, и Лайнел остолбенел. — Приказал трем своим слугам, чтобы… чтобы они преследовали меня после того, как выкинули на улицу. Уже через несколько минут я поняла, что они собирались сделать…
— Убить тебя? О чем ты, черт тебя подери, говоришь? Нет, тут явно какое-то недопонимание.
— Я бросилась бежать, они тут же последовали за мной… Той ночью был сильный туман, и, наверное, он меня и спас. Когда я услышала первый выстрел, и пуля оцарапала мне ногу, я поняла, что выход у меня один. На мне была тяжелая шуба, мне пришлось сбросить ее на землю и побежать дальше, к Сене…
— Что ты имеешь в виду? — воскликнул Лайнел и в ужасе посмотрел на девушку. — Ты бросилась в реку, чтобы эти мерзавцы тебя не пристрелили?
— Они еще долго по мне стреляли. К счастью, я смогла расстегнуть платье, чтобы оно не мешало мне плыть. Течение понесло его и, благодаря мгле, наемники решили, что им удалось меня убить, в то время как мне удалось спрятаться под опорой ближайшего моста. Когда они, наконец, ушли, я выбралась на берег… Мне удалось пробраться в один двор и стащить там кое-что из одежды. Денег у меня не было, я никогда их с собой не носила и всегда платила чеками на имя моего патрона. Все, что у меня осталось, это гранатовая серьга. Вторую я, должно быть, потеряла, когда спрыгнула в реку. На следующее утро, прикрывая лицо словно шпионка, я продала ее в ломбарде за сумму, гораздо меньшую реальной стоимости. На эти деньги купила билет на корабль до Лондона, а сегодня утром, на Паддингтоне, другой, чтобы приехать в Оксфорд… к тебе…
Она взглянула на Лайнела глазами, полными слез. Тот по-прежнему не мог произнести ни слова.
— Я пошла искать тебя в Эшмоловский музей, но мне сказали, что ты давно там не работаешь. Они не знали, где ты и чем сейчас занимаешься. Потом я пришла сюда, но твоя экономка сказала, что тебя нет и отказалась меня пускать без твоего разрешения.
— Боже мой, — проговорил Лайнел. — Ты стояла на морозе все это время?
— Я должна была тебя увидеть, — ответила Теодора. — Это все, о чем я могла тогда думать… Я должна была поговорить с тобой, попросить прощения за Новый Орлеан, объяснить почему мне пришлось тебя оставить…
«Здесь мне объяснять нечего. Ты должна была выбирать между князем и мистером Никто, и приняла решение, которое приняла