Я, забивая очередной железный костыль, чтобы закрепить направляющую жердь, словил себя на мысли, что чувствую не страх, а знакомое, почти забытое чувство — азарт прораба, который видит, как из хаоса начинают проступать кончины чёткой конструкции. Это был антипод того бессмысленного копания в нечистотах. Здесь был расчёт, усилие, результат.
Именно в этот момент всё пошло наперекосяк.
Сначала Борода, тащивший тяжёлую балку для верхней опоры, поскользнулся на рассыпавшихся камнях. Балка с грохотом рухнула, ударившись о каменную мостовую. Звук, резкий и чистый, пробился даже сквозь гул битвы. Мы все замерли, вжимаясь в тени. Из ближайшего прохода донёсся окрик:
— Кто там? Что за шум?
Это был не патруль. Это был голос пьяного, но бдительного офицера, который, судя по всему, отправился в тыл «проверить резервы» и застрял где-то в подсобке. Мы услышали неверные шаги, брань.
— Схорониться! — прошипел Рикерт.
Мы бросились врассыпную. Я втолкнул Ярка за полуразобранную вагонетку, сам прижался к холодной стене. Борода и Кривой, перепуганные, шмыгнули в противоположную темноту. Шаги приближались. В свете факела, который пьяница нёс перед собой, мелькнула фигура в помятой кольчуге. Он остановился в двух десятках шагов от нашей стройплощадки, вглядываясь.
— Крысы, — буркнул он себе под нос, но не уходил. Его взгляд скользнул по груде досок, по силуэту лебёдки. — Чего это тут… похоже на…
Он сделал шаг вперёд. Моё сердце упало. Ещё секунда — и он всё увидит. А потом вопросы, маги, разборки… Всё прахом.
И тут с южной стороны раздался оглушительный, сокрушительный грохот, от которого задрожала земля под ногами. Башня? Часть стены? Взрыв магического заряда такой силы, что даже здесь, в полукилометре, полетела пыль с крепостных стен. Офицер, вздрогнув, развернулся на звук, его пьяный мозг мгновенно переключился на более очевидную угрозу.
— Твою мать! Прорвали? — заорал он и, забыв про нас, бросился бежать обратно, к источнику шума, пошатываясь и спотыкаясь.
Мы выдохнули почти одновременно. Из темноты выползли Борода и Кривой, бледные как полотно.
— Работать, — жёстко сказал Рикерт, не теряя ни секунды. — Быстрее. Этот идиот может вернуться с подкреплением.
Мы заработали с утроенной энергией, заглушая остатки страха яростью труда. Последние балки встали на место, рельсы были прибиты, вагонетка установлена на направляющие. Лебёдку закрепили на мощных кольях, вбитых в землю. Когда первые пробные ворота вагонетки, нагруженной мешками с песком (для веса), с лёгким скрипом покатились вверх по наклонной плоскости, я почувствовал, как что-то тяжёлое отлегает от души. Это работало.
Она была уродлива. Груба, как всё здесь. Но она работала. Расстояние от склада до основания лестницы, которое раньше преодолевалось за полчаса тяжкого труда, теперь можно было покрыть за три минуты неспешного вращения ворота.
Мы замаскировали новостройку, набросав на неё старые рогожи, обломки щитов и прочий хлам, чтобы с первого взгляда она выглядела как ещё одна груда мусора у стены. К рассвету, когда штурм на юге начал стихать (орков, судя по всему, отбили), наша работа была закончена и скрыта.
Мы расходились по одному, уставшие до мозга костей, но с странным чувством выполненного долга. Рикерт, уходя последним, кивнул мне:
— Первый шаг сделан. Теперь — самое сложное.
— Что?
— Приучить людей им пользоваться. И сделать так, чтобы маги решили, что это их идея. Или что это «старинное, забытое благоустройство». Спокойной ночи, инженер.
Я побрёл к своей камере, едва волоча ноги. На востоке уже серело. Бой затих, оставив после себя привычную, усталую тишину, нарушаемую лишь стонами раненых и командами уборщиков. Я прошёл мимо северных казарм. Там не пахло экскрементами. Пахло просто людьми, потом и дымом. Маленькая победа.
Засыпая, я думал о том, как завтра придётся идти к Торвальду и как-то объяснять, что у восточной стены теперь есть «новое старинное устройство». И как, возможно, впервые за пятьсот лет, бочку со смолой поднимут на стену без надрыва, срыва спины и проклятий. Это был не конец войны. Это было даже не начало конца. Это была просто ещё одна деталь в машине, которая наконец-то, скрипя и постанывая, начинала поворачиваться в сторону здравого смысла.
И это стоило всех сегодняшних нервов и всей грязи под ногтями.
Глава 4. Уроки механики
Узнали о наклонной плоскости через день. Не маги — им было не до того. И не Торвальд, который после штурма отсыпался, как убитый. Узнали те, кому это было нужно — погонщики мулов, грузчики, отвечавшие за доставку припасов на восточный участок стены.
Мне донесли об этом утром, когда я черпал свою порцию овсяной бурды из общего котла. К моему локтю пристроился костлявый, вечно взволнованный тип по имени Федрик, один из младших кладовщиков арсенала. Его глаза бегали, пальцы нервно перебирали края потрёпанного кафтана.
— Ты, — прошипел он, оглядываясь. — Это ты там, у восточной стены, штуковину соорудил? С колёсами?
Я медленно пережёвал безвкусную массу.
— Может быть. А что?
— Да «что»! — он чуть не всплеснул руками, но вовремя сдержался. — Люди уже пользуются! Я сам видел! Ту штуку, что под рогожей! Бочку со смолой вкатили наверх за время, за которое я успел трижды сбегать по малой нужде! Без криков, без надрыва! Мужики в восторге, они уже второй рейс гоняют!
— И? — я сделал ещё один глоток. — Проблема в чём?
— Проблема в том, что теперь все хотят так! — Федрик понизил голос до шёпота. — Прибегают ко мне, спрашивают: «А на северный участок когда сделаешь? А к кузнице? А к главному арсеналу?» Я что, маг-чародей? Я кладовщик! А потом придёт сержант Бруно, отвечающий за подвоз, увидит, что его люди без дела толкутся, пока эта тележка катается… Он тебя на кол посадит за самовольство! Или магию заподозрит, чёрную!
Он выдохнул, вытер пот со лба. В его страхах была железная логика местной бюрократии. Любое улучшение, нарушавшее установленный веками беспорядок, было угрозой. Угрозой для начальников, чья власть держалась на контроле над этим беспорядком.
— Успокойся, — сказал я, доедая похлёбку. — Если Бруно придёт — скажи, что это не ты. Скажи, что это старый, забытый механизм откопали во время уборки после штурма. Скажи, что он может сломаться в любой момент. Пусть радуются,