Второй фронт — политический. Де Монфор превратил кабинет Ульриха в штаб-квартиру временной администрации. Сюда стекались прошения, жалобы, требования. Магистер Илва, видя, что ветер переменился, сменила гнев на милость и теперь активно «советовала», как лучше интегрировать «новых союзников» в правовое поле крепости, имея в виду, конечно, контроль над ними. Комендант Мардок отошёл от дел, ссылаясь на здоровье — старый волк понимал, что его время ушло, и предпочёл не мешать.
Самой сложной оказалась задача Гарольда. Ему, как Верховному Магистру Камня и теперь ещё и «Координатору по связям с геоматическими структурами», предстояло создать первый в истории совместный регламент работ. Как люди должны запрашивать доступ в нижние тоннели? Как орды сообщают о плановых работах, которые могут вызвать вибрации наверху? Что считается аварией, а что — плановой процедурой? Бумаг рождалось множество, и Альрик, ставший главным переводчиком и, по сути, первым в истории дипломатом к ордам, проводил дни и ночи, переводя бюрократические нормы на язык конкретных чертежей и пиктограмм.
Третий фронт — мой. Я перестал быть просто инженером-ремонтником. Я стал «Ключом». Живым интерфейсом. Ко мне шли с вопросами, которые нельзя было решить ни чертежом, ни указом. Люди из далёких казарм спрашивали, можно ли расширить пекарню, не навредив «каменному богу». Мастера-орды присылали через Гракха схемы старых вентиляционных шахт, спрашивая, не будет ли система против, если их перепрофилируют под грибные фермы. Каждый раз мне приходилось погружаться в связь с золотым камешком, задавая системе примитивные, но чёткие вопросы и интерпретируя её «ощущения» — одобрительный гул, тревожную вибрацию, безразличную тишину.
Именно в эти дни я впервые почувствовал истинную цену этого дара. Связь с Регулятором была не просто инструментом. Она меняла меня. Я начал чувствовать крепость как живое продолжение собственного тела. Я знал, когда где-то в дальнем углу проседала старая балка, как знаешь, что у тебя ноет застарелая травма. Я чувствовал лёгкое удовлетворение системы, когда чинили водосток, как чувствуешь облегчение, когда натруженные мышцы наконец разминают. Это было удобно для работы. И пугающе для личной жизни. Я ловил себя на том, что во время разговора с Касей или за едой мои мысли непроизвольно уходят вглубь, к медленному, вечному пульсу геоматических потоков.
«Ты становишься мостом, Виктор, — сказала как-то Лиан, изучая мою ауру (теперь она делала это регулярно, следя за «здоровьем канала»). — Но мост — это не дом. Не забывай, на каком берегу ты живёшь.»
Она была права. Но всё чаще я задавался вопросом — а на каком берегу я жил? На человеческом, среди этих суетливых, эмоциональных, порой глупых, но таких живых существ? Или где-то посередине, в пространстве чистых функций и вековых ритмов, которые понимали лишь орды да древний разум в камне?
Через месяц после Пакта состоялось первое большое совместное мероприятие — открытие отремонтированного Восточного водовода. Это был не просто технический объект. Это был символ. Водовод питал три крупных колодца в людских кварталах и, как выяснилось, часть подземных гидропонных плантаций ордов. Его ремонт провели совместными усилиями.
На церемонию пришли все, кто мог. Люди толпились наверху, у колодцев. Орды — внизу, у огромного каменного резервуара. Я стоял на импровизированной площадке посередине — на старой смотровой террасе, откуда было видно и тех, и других. Рядом — де Монфор, Ульрих, Варра. Рикерт, красный от волнения, держал руку на огромном штурвале задвижки.
Когда штурвал повернули, и чистая, холодная вода с грохотом хлынула по очищенным каналам, раздался не крик, а странный, общий вздох. Наверху люди зааплодировали. Внизу орды издали свой одобрительный гул, похожий на перекатывание валунов. Это был первый звук, который не был ни враждебным, ни ритуальным. Он был… удовлетворённым.
В этот момент я увидел его. В толпе людей, у самого края, стоял отец Клемент. Он не аплодировал. Он смотрел на меня. Не с ненавистью. С глубокой, леденящей печалью и… пониманием. Как будто видел перед собой не человека, а неизбежное проклятие. Он поймал мой взгляд, медленно повернулся и ушёл, растворившись в толпе.
Этот взгляд выбил меня из колеи праздника. Он напомнил, что не все приняли новый мир. Что под тонким слоем прагматизма и усталой надежды тлеют угли старой веры, старого страха.
Вечером того же дня, когда я возвращался в свою каморку, меня догнал Лешек. Его лицо было хмурым.
— Нашёлся Брунор. Вернее, то, что от него осталось.
Меня будто обдали ледяной водой.
— Где?
— В его камере на северном валу. Сидел в кресле. Без единой царапины. Но мёртвый. И лицо… — Лешек поморщился, — …застыло в таком ужасе, будто он увидел сам ад. Никаких следов борьбы. Ни магии, ни яда наши знахари не нашли. Просто… испустил дух.
— «Молчаливые»? — спросил я, но сразу понял, что нет. Их методы были грубее.
— Не думаю, — покачал головой Лешек. — Больше похоже на то, что с ним «поговорила» система. Через того, кто умеет слушать камень слишком хорошо.
Мы оба поняли, о ком шла речь. Только один человек в крепости имел такие глубокие, не до конца изученные связи с Регулятором. Я.
— Но я же ничего не делал! — вырвалось у меня.
— Я знаю, — кивнул Лешек. — Но система, может, решила сама? Или… кто-то ещё научился с ней разговаривать? Варра предупреждала: клин был нейтрализован, но его энергия, его «боль» куда-то делась. Может, она не просто рассеялась? Может, она кого-то… нашла?
Ледяная дрожь пробежала по спине. Мы нейтрализовали угрозу, но не контролировали последствия. Мы выпустили джинна из бутылки и лишь надеялись, что он будет добрым. Смерть Брунора, фанатика, одного из главных виновников старой боли, выглядела слишком… аккуратной. Слишком символичной. Как кара свыше. Или как предупреждение.
Той же ночью я снова взял в руки золотой камешек и попытался «спросить». Но система спала глубоким, целительным сном. Она не отвечала на мои тревожные потуги. Лишь слабо пульсировала тёплым, безразличным светом.
Утром я отправился к Варре. Она приняла меня в одном