— Философ, — буркнул Киселёв, но уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Молодой ещё философствовать. Ладно. Признаю поражение. Коньяк за мной.
Он повернулся к Шаповалову, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк — тот самый азарт, который никуда не делся, просто сменил направление.
— Но пить будем вместе! Не думай, что я отдам тебе бутылку и уйду плакать в угол. И Разумовского позовём, — он кивнул в мою сторону. — Он это заслужил. Пусть объяснит нам, старым дуракам, как думать правильно.
— Договорились, — Шаповалов кивнул, и его улыбка стала теплее, дружелюбнее. Победитель мог позволить себе великодушие. — Сегодня вечером, после смены. У меня в кабинете.
Они направились по коридору, и я смотрел им вслед — двум немолодым мужчинам в белых халатах, которые шли бок о бок, всё ещё споря, всё ещё подначивая друг друга.
— Всё равно моя версия была логичнее, — донёсся до меня голос Киселёва. — Скрытое кровотечение — это классика. Это первое, о чём нужно думать.
— Логичнее, но не правильнее, — парировал Шаповалов. — А это, дорогой мой Игнат, главное. В медицине не дают баллы за красоту гипотезы. Дают баллы за правильный ответ.
— Философ хренов. Вы тут все философы развелись…
Их голоса затихли за поворотом.
Я остался стоять посреди коридора, и на моём лице, кажется, была улыбка. В прошлой жизни у меня не было таких моментов. Не было коллег, которые спорили бы из-за моих загадок. Не было наставников, которые приглашали бы на коньяк. Не было этого ощущения — быть частью чего-то большего, чем ты сам.
Я мысленно хмыкнул и двинулся дальше по коридору.
Коньяк подождёт. Сначала — Владислав.
Палата Владислава встретила меня знакомой картиной: пациент сидел на кровати, подпёртый подушками, с планшетом в руках. Капельница с глюкозой медленно капала в вену, поддерживая стабильный уровень сахара.
При моём появлении он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов.
— Мастер Разумовский, — он отложил планшет. — Я вас ждал.
— Как самочувствие?
— Терпимо. Голова ясная, судорог нет, — он помолчал. — Слышал, что КТ ничего не показало. Никакой инсулиномы.
— Верно.
— Я так и думал, — в его голосе появились нотки самодовольства. — Слишком очевидная версия. Я тут ещё поизучал вопрос…
Он потянулся к планшету и открыл какую-то страницу.
— У меня есть три альтернативные гипотезы. Первая — гликогеноз первого типа. Это наследственное заболевание, при котором печень не может нормально высвобождать глюкозу. Отсюда — гипогликемии натощак.
Я молча слушал, скрестив руки на груди.
— Вторая версия, — он перелистнул страницу, — тяжёлая форма демпинг-синдрома. Возможно, у меня была недиагностированная язва, которая зарубцевалась сама, но оставила после себя нарушение моторики желудка. Отсюда — резкие выбросы инсулина после еды и последующие гипогликемии.
— А третья?
— Третья — аутоиммунный инсулиновый синдром. Редкая штука, но я нашёл несколько описанных случаев. Организм вырабатывает антитела к инсулину, которые сначала связывают его, а потом резко высвобождают. Получаются волны гипогликемии.
Он смотрел на меня с ожиданием — как студент, который выучил билет и ждёт похвалы от экзаменатора.
— Впечатляющая работа, — сказал я ровным тоном. — Вы действительно много изучили.
Он чуть приосанился.
— Но все три версии неверны.
Улыбка застыла на его лице.
— Почему?
— При гликогенозе первого типа, — я начал загибать пальцы, — была бы увеличена печень. Гепатомегалия — обязательный признак. Я вас осматривал — печень в норме. Кроме того, гликогеноз проявляется в детстве, а не в тридцать восемь лет.
Он открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил:
— При демпинг-синдроме приступы были бы чётко связаны с приёмом пищи. Через двадцать-тридцать минут после еды — как по часам. А у вас гипогликемии случаются спонтанно, в любое время суток. Последний приступ был утром, натощак. Это исключает демпинг.
— Но аутоиммунный синдром…
— Аутоиммунный инсулиновый синдром, — перебил я, — дал бы повышенный уровень инсулина в крови. Очень высокий, в десятки раз выше нормы, потому что антитела связывают инсулин и не дают ему работать. Организм компенсаторно вырабатывает ещё больше. А у вас инсулин — четырнадцать единиц. Норма. Никакого повышения.
Я сделал паузу.
— Кроме того, ни одна из ваших версий не объясняет боли в животе, нестабильное давление и субфебрильную температуру. Вы сосредоточились на гипогликемиях и проигнорировали остальные симптомы. Это ошибка.
Владислав молчал. Его лицо покраснело — не от смущения, от злости. Я видел, как напряглись его челюсти, как сжались кулаки на одеяле.
Он не привык быть неправым. Не привык, чтобы кто-то разбивал его теории так легко и методично. В его мире он всегда был самым умным в комнате.
А сейчас — не был.
— Тогда что это⁈ — он почти выкрикнул. — Если не инсулинома, не гликогеноз, не демпинг, не аутоиммунный синдром — тогда что⁈ В интернете врут по вашему?
— Не всему, что написано в интернете нужно верить. Я работаю над диагнозом, — сказал я спокойно. — Но мне нужна ваша помощь.
— Моя помощь? — он фыркнул. — Я и так помогаю! Изучаю литературу, предлагаю версии…
— Мне нужна другая помощь. Мне нужна правда.
Он замер.
— Правда о чём?
Я подошёл ближе к кровати. Медленно, не торопясь. Как хищник, который загоняет добычу в угол.
— Владислав Андреевич, — мой голос стал тише, но жёстче. — Я просмотрел ваши анализы. Все. Включая электролиты.
Он нахмурился.
— И что?
— Калий повышен. Натрий понижен. Это не вписывается в картину чистой гипогликемии. Это указывает на проблемы с надпочечниками.
— Надпочечники? — он выглядел искренне удивлённым. — Но я же…
— Но при обычной надпочечниковой недостаточности не бывает таких тяжёлых гипогликемий, — продолжил я, не давая ему перебить. — До судорог и комы. Значит, есть что-то ещё. Что-то, что вы мне не рассказываете.
— Я рассказал всё!
— Нет. Не всё.
Я смотрел ему прямо в глаза. Он отвёл взгляд первым.
— Барон упоминал, что вы увлекаетесь «биохакингом», — сказал я. — «Оптимизацией организма». Что именно вы принимаете?
— Ничего особенного, — он пожал плечами, но я заметил, как дёрнулся уголок его рта. — Витамины. Омега-3. Магний. Стандартный набор.
— И всё?
— И всё.
Он врал. Я видел это так же ясно, как вижу монитор с его показателями. Напряжённые плечи, бегающий взгляд, слишком быстрый ответ.
— Владислав Андреевич, — я наклонился ближе. — Я пытаюсь спасти вам жизнь. Следующий приступ может убить вас. Или оставить овощем. Каждая гипогликемическая кома — это тысячи погибших нейронов, которые никогда не восстановятся. Если вы что-то скрываете — сейчас самое время рассказать.