— Я знаю. Я вижу.
— Нет, ты не понимаешь. Его Искра… она неправильная. Я чувствовал её там, в палате, когда он останавливал кровотечение. Она холодная. Тяжёлая. Как будто огонь горит, но не греет — только жжёт.
— Что это значит?
— Не знаю. Но от него пахнет бедой, двуногий. Большой бедой. Держись от него подальше.
— Поздно, Фырк. Он уже здесь. И мне нужно понять, кто он такой и чего хочет.
— Сядь, — я указал на стул у стены.
— Постою, — Грач скрестил руки на груди. — Я не устал.
— Это не просьба.
Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом скривился и сел. Плюхнулся на стул, как мешок с костями, откинулся на спинку так, что передние ножки оторвались от пола.
— Ну? — он развёл руками в насмешливом жесте. — Что теперь? Будешь читать мне лекцию о гильдийской этике? О том, как важно быть добрым и ласковым с пациентами? О том, что нельзя ломать им челюсти, даже если они при смерти?
— Ты мог порвать ему голосовые связки, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты мог повредить гортань. Ты мог вызвать кровотечение в трахее, которое убило бы его быстрее любых судорог.
— Но не вызвал.
— Это не аргумент.
— Это единственный аргумент, который имеет значение, Разумовский.
Он подался вперёд, и стул с грохотом опустился на все четыре ножки.
— Послушай. Я понимаю, что вам не нравится то, что я сделал. Понимаю, что это выглядело грубо, жёстко, негуманно. Но у меня не было времени на нежности. У меня было тридцать секунд, может, сорок. Потом начались бы необратимые повреждения мозга. Ты знаешь это не хуже меня.
— Я знаю, что можно было действовать иначе.
— Как? Как иначе? Ждать, пока кто-нибудь принесёт миорелаксанты? Пока анестезиолог продерёт глаза и соизволит спуститься? Человек умирал прямо сейчас. Не через пять минут, не через десять — сейчас. И я сделал то, что должен был сделать.
Он встал, не выдержав. Начал ходить по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Как зверь в клетке.
— Ты знаешь, что самое смешное? Я даже не собирался вмешиваться. Сидел в коридоре, ждал, пока закончится этот ваш цирк. А потом услышал крик и понял — что-то пошло не так. Пошёл посмотреть. И увидел вашего ординатора со шприцем в руке, готового убить человека.
— Семён действовал по протоколу.
— Протокол был неправильным! — Грач резко остановился и повернулся ко мне. — В том-то и дело! Протоколы пишут для стандартных случаев. А жизнь не стандартная. Жизнь подбрасывает вот такое — актёра, у которого посреди представления случается настоящий эпилептический припадок. И если ты будешь слепо следовать протоколу, ты его убьёшь.
Он был прав. Частично. Турнир действительно пошёл не по плану. Актёр, у которого случился настоящий приступ — никто не мог этого предвидеть. Их карты проверяли. Но похоже он скрыл, что у него судорожный синдром в анамнезе. Это неудивительно. Барон им весьма прилично заплатил. В местном театре столько получают за год работы.
Но это не давало Грачу права…
— Куда ты исчез? — спросил я.
Он осёкся на полуслове.
— Что?
— Утром. Перед началом второго этапа. Ты был в зале, сидел в последнем ряду. А потом исчез. Растворился. Никто не видел, как ты выходил. Почему?
Грач отвёл взгляд. Уставился в окно, за которым темнело вечернее небо.
— Не твоё дело.
— Моё. Ты был участником моего турнира.
— Был. Теперь — нет. Ты сам меня дисквалифицировал, помнишь?
— Грач…
— Я сказал — не твоё дело!
Он почти выкрикнул это. И в его голосе была злость, но под ней — что-то другое. Что-то, что он пытался скрыть. Страх? Боль? Отчаяние?
Я открыл рот, чтобы надавить, потребовать ответа. И в этот момент дверь мониторной открылась. Игорь Степанович Шаповалов стоял на пороге.
Он выглядел так же, как всегда — безупречный халат, аккуратно зачёсанные волосы, добродушная улыбка на морщинистом лице.
— Ну что, весело тут у вас? — он вошёл в комнату, и его присутствие сразу сделало пространство меньше, теплее. — Говорят, реанимация прямо в палате посреди турнира. Актёр с эпилепсией, челюсти ломают голыми руками… Я думал, Илья, ты любишь держать всё под контролем. А тут такое…
— Игорь Степанович, — я шагнул к нему, — это не лучшее время для…
— Да брось, — он отмахнулся.
Он усмехнулся и повернул голову, оглядывая комнату. Мониторы, стулья, пустые чашки из-под кофе…
И Грач.
Улыбка исчезла с лица Шаповалова мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил свет. Только что был добродушный хирург, который шутит и подтрунивает — и вдруг передо мной стоял совсем другой человек.
С каменным лицом. С побелевшими губами. С глазами в которых… Боль? Настоящая боль. Глубокая, старая, незаживающая.
Грач тоже изменился. Вся его напускная дерзость, всё высокомерие, вся усталая ирония — всё это слетело с него, как шелуха. Он стоял, напрягшись всем телом, вцепившись руками в спинку стула так, что побелели костяшки.
И смотрел на Шаповалова так, как смотрят на призрака.
Или на человека, которого не хотели видеть. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
— Ну привет, — голос Шаповалова был тихим, глухим. Голос человека, который получил удар под дых и пытается вдохнуть.
Грач сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее.
— Здравствуй, — он помолчал секунду, — отец.
Глава 12
Тишина в комнате звенела.
Я стоял между двумя людьми, которые смотрели друг на друга так, будто между ними пролегла пропасть. Не метры паркетного пола — годы. Годы молчания, обид, невысказанных слов.
Шаповалов выглядел так, будто увидел призрака. В каком-то смысле так и было. Его лицо, обычно добродушное и спокойное, сейчас казалось восковой маской. Морщины, которых я раньше не замечал, вдруг проступили резче, глубже. Уголки губ опустились. Глаза — те самые глаза, которые всегда светились умом и иронией — потухли.
За одну секунду он постарел на десять лет.
А потом он сделал шаг вперёд. Неуверенный, дрожащий шаг старого человека, у которого подкашиваются ноги. Я видел, как он пытается справиться с собой, как борется с эмоциями, которые грозят захлестнуть его с головой.
— Игорь…
Голос был хриплым, надтреснутым.
— Мы думали, ты… — он запнулся, сглотнул. Кадык дёрнулся на морщинистой шее. — Мать места себе не находила.
Грач стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо было непроницаемым.
— Меня зовут Денис.
Шаповалов вздрогнул.
— Шаповалова больше нет, — Грач говорил ровно, почти буднично, как будто обсуждал погоду. — Я убил его пять лет назад. Планомерно, методично. Сначала — уехал из Москвы.